Атуна Укеле!

Ближе к полудню он появляется на свет совершенно изможденный, и мы долго спорим с ним: что означает это таинственное «Атуна укеле»?

Дюбрейе твердо стоит на том, что это проклятье, наложенное на него зловредным колдуном, а я  со смехом доказываю обратное. Это жизнь, дорогой Жаку! Вечная жизнь! 

***

- Атуна укеле, - шепчу я, наблюдая, как наш сержант поучает вновь прибывших в лагере под Алессандрией.

- Вы свиньи! – ревет он, - грязные свиньи, рожденные в свинарнике. Но я должен вернуть вас вашим матерям! 

Альпы сонно перебирают синими тенями, но сержанту не до красот.

- Я должен вернуть вас вашим матерям целыми и невредимыми. И все потому, что у меня тоже есть мать! – заявляет он, грозно вращая глазами. И врет дважды: первый раз о своем долге,  а второй – о матери. По-моему он выпал из-под хвоста, какого-нибудь медведя в Беарнских горах. При этом, родитель, узрев произведенное, по всей вероятности сошел с ума. Я делюсь этими соображениями с Дюбрейе, и тот довольно ухает.

- А ведь я вернусь домой целым и невредимым, Жаку.- твердо говорю ему я, и показываю амулет- У меня есть укеле!

-Дерьмо! – стоит на своем доблестный сын Пикардии.

 Об этом мы спорим  с ним и под Маренго, где к всеобщей радости, наконец, убивают нашего сержанта. Злые языки утверждают, что из пяти пуль попавших в него две вошли в спину. Но я в этом сомневаюсь, в полку кроме нас с Дюбрейе, одни новобранцы. А они, как известно метко кладут лишь в штаны. И то, при обстреле из пушек.

 Впрочем, надеюсь, что сержант попал в свой особый сержантский рай, где Господь наделяет каждого новоприбывшего полуротой гнусавых деревенщин, путающих право и лево. На обед там подают горы чеснока и каплунов, и вино – самое, что ни на есть, мерзкое. То, в котором удобно мыть сапоги, за отсутствием воды.

-Хочешь умереть от старческого поноса? – предлагает сержант, а новобранцы пожимают плечами. Им уже все равно, ведь они  все мертвы. 

Под Сан-Джулиано, австрияки основательно кладут нам, бросаясь в штыки.

- Дерьмище! – орет он, парируя удар усатого пехотинца, - Дермище, Антуан!

Я соглашаюсь с ним, сцепившись со своим противником. Я надеюсь выжить, ведь у меня есть вечная жизнь, отобранная у старика. И она болтается на моей шее, оберегая от всяких солдатских неприятностей. Штыки слепо рвут воздух, а пули путаются в траве. Я жив и на мне ни царапины. А наш полк теряет половину людей.