Apocalepticon

По этому и еще многим мелочам, вроде белых простыней, безошибочно определялась раса занимавшего комнату существа – эльф.

Пиллоф не любил эльфов. Точно так же, как не любил дворфов, зверолюдей, демонов и большинство из многочисленных видов полуросликов. Возможно, причина столь обширного расизма крылась в том, что только люди могли стать обладателями дара мясномага, так как он считал это необычайно важным фактором в определении своего отношения к разумному существу, но Пиллоф все же предпочитал думать, что выбранная им позиция прекрасно подходит к человеку его профессии.

Пиллоф не любил эльфов, зная некоторые их черты, способные вывести из себя существо куда более терпеливое, чем был он, однако знания о некоторых из этих черт можно было удобно использовать в выполнении его дела.

Эльфы были весьма уверены в превосходстве своего разума над чьим-либо другим, в том числе в тех случаях, когда предстояло выбрать место для тайного хранения вещей, которые должно было тайно хранить.

Поэтому мясномаг не стал пробовать на прочность половицы пола, или же выстукивать стены, в надежде найти спрятанный тайник.

Нет, вместо совершения сих деяний он сражу же, без промедления, удостоверившись в том, что за ним никто не наблюдает, опустился на колени и погрузился во тьму пространства под кроватью.

Долго ему искать не пришлось – почти тут же пальцы нащупали некий сверток, который был тут же извлечен и подставлен под пробивающийся из под не до конца прикрытых ставней луч света.

Развернув тряпки, Пиллоф довольно осклабился, узрев именно ту вещь, которую ожидал увидеть – массивный палец речного тролля.

Мясномаг втянул носом воздух – палец источал едва заметный запах гниения, но все же не вонял. Таковой была особенность плоти речных троллей – в силу ее необычного состава, она очень плохо поддавалась гниению.

«Хорошо. По крайней мере, запах по дороге назад меня точно не выдаст».

Удобно уместив добычу в одном из потаенных карманов своего просторного одеяния, мясномаг направился к выходу, но шум с улицы привлек его внимание.

Он замер, лихорадочно вслушиваясь в звуки чужого разговора, которые, вследствие приближения к дому говоривших, становился все четче и четче.

-… Все нормально, сейчас там никого нет.

- Ладно. И, ха, держи уши в остро, а не то у нас украдут то, что украли мы.

- Если ты не проболтался, то ни у кого и мысли не появиться у нас красть.

- Лять, уши дам на отсечение, что не разболтал. Но есть еще этот старик, Сенгд, кажись.

- Сенех.