Город тысячи богов

Спокойствие давалось непросто, детское воспоминание об извергающем молнии облаке ярости то и дело вспыхивало в его голове, и тогда нервно дергалась щека, а ноги лишались костей. Крепкий, широкоплечий, на две головы выше матери, Гор едва сдерживался, чтобы трусливо не сбежать в свою комнату. Хотелось спрятаться в шкаф, или забиться под кровать, или оказаться на другом краю планеты, лишь бы не видеть, как раздуваются тонкие бледные крылья ноздрей, на красном от гнева лице. Он держался на одном лишь упрямстве, потому что еще с начальной школы воспитывал себя сам, и раз решив – стоял на своем до конца.

Под мягкой подошвой маминых тапочек скрипел рассыпанный сахар и черепки битой посуды, а в голове Гора вертелась одна мысль – только бы не порезалась. С радиатора, отчаянно цепляясь корнями за комья земли, свисала умирающая герань. По окошку духовки, через температурный датчик, пролегла широкая трещина. Перевернутые шкафы, выпотрошенные ящики, сорванные дверцы, ложки и вилки, разбросанные по полу, вместе с пакетами крупы и едой из холодильника.

Высокие табуретки валялись ногами кверху, унижено прося пощады. В кухне будто прошел обыск, или пьяный дебош. Один лишь стол твердо впечатывал в линолеум гнутые ножки, – бетонный волнолом посреди бушующего шторма. Лист бумаги, самый обычный лист, припечатал его к полу, сделав неподъемным.

- Ты! Никуда! Не поедешь!

Маленький Гор, прячущийся среди стеллажей с воспоминаниями, трясся от страха перед грозовым облаком, но Гор совершеннолетний больше переживал, что мать сорвет голос, и будет сипеть всю неделю, виновато пряча глаза, когда кто-нибудь спросит ее, почему она молчит.

Он не просто все для себя решил. Он все сделал.

- Поеду, - ответил Гор, сжимая бескровные губы в нитку.

- Яс-с-с-сказала непоедеш-ш-шь! – сквозь зубы прошипела мать.

Дьявольские фонари вместо глаз, прожигающие до самой души. В желтой блузе с широкими рукавами она напоминала разгневанную бабочку-лимонницу. Острые кулачки сжимались, белея натянутыми костяшками, на висках пульсировали фиолетовые вены.

Руки ее вдруг метнулись к столу, к ненавистной бумажке с мертвенно-синей печатью. Разорвать, изничтожить!

- Ты же знаешь, что это ничего не изменит, да? – все еще глядя мимо нее, спросил Гор. – Они просто дадут мне новое разрешение, прямо на вокзале.

Пальцы все же потянули мятые уголки в разные стороны, разорвали, скомкали, и бросили под ноги, вымещая бессильную злобу на клочке бумаги.