Левиафан. Проклятые земли

В центре дома располагался обложенный камнями очаг, рядом стоял колченогий видавший всевозможные виды стул, справа находился высокий шкаф и тумба. Шкаф был буквально забит пергаментными свитками, деревянными и вроде бы даже металлическими табличками. На тумбе лежало две книги, одна – тонкая и довольно простенькая, но вторая – толстая и по виду очень старая, в изящном кожаном переплете с гравировкой.

– И тебе здоровья, конунг, – прохрипел старик, жестом приглашая вошедших к огню. Сам он сидел подле очага на корточках и ворошил угли палкой.

Он ткнул почерневшей веткой в Лейва, который лишь хмыкнул в ответ. Затворник затворником, подумал Аудун, а о последних новостях осведомлен. Даже точно знает, как выглядит шаман нового конунга. Это интересно.

– Нет уж, не ошибся я, – он покачал головой, подходя к едва пламенеющему очагу. – Ты, как прежде, эриль Ставангера, ничего не изменилось. Только служишь теперь мне. Служишь ведь?

Аудун испытующе посмотрел на Фроуда, тот не поднял глаз.

– Служу, служу, – проворчал он. Потом бросил палку в огонь и поднялся. Ни хруста в спине или ногах, ни гримасы боли. Старик действительно был в отличной физической форме, словно было ему лет двадцать. И лицо. Морщины, глубокий взгляд человека, разменявшего не меньше семи десятков, но кожа – чистая, яркая, напоенная жизнью. У стариков обычно такой кожи не бывает.

– И не сомневайся, знаю, зачем пришел ты, – он сплюнул себе под ноги и двинулся к столу у окна.

– Уверен, что знаешь? – переспорил конунг, не обратив внимания на явно вымученную любезность. Лейв стоял за ним и прищуренным взглядом изучал погруженное в полумрак помещение. На лице эриля отражалась крайняя степень недоверия.

– Уверен, – крякнул старик и хитро взглянул на конунга. Его зеленые глаза сверкнули из под серо-седых прядей, спускавшихся через лоб шамана густыми волнами. Отчего-то Фроуд не заплетал волосы в косы или хотя бы в простой хвост, чтоб не мешались.

Аудун понимал, что едва ли грубость старика намеренная и он уж точно не хочет оскорбить своего конунга. Манера общения Фроуда даже забавляла его, напоминая одного очень старого знакомого.