Искоренитель

Пока поганец деревенский секиру к крыше взваливал, кричал точно Манья, сталь промеж глаз его вонзилась, являя доселе невиданное мною убийство человека: кровь молоком парным хлынула, а череп что тыква раскололся.

Хоровод боевых выкриков и натужных вздохов, наконец, затихнул.

Офицер виновато опустился на колени, высматривая за перевёрнутыми столешницами доведённую до ужаса корчмарку, которая выронила заимствованное не ясно для чего орудие да ринулась к спасителю, то и дело причитая.

Девка была напугана и потеряна. Со стороны казалось, будто она всеми силами хотела оправдать негодяев, словно чуяла свою вину в случившемся: 

– Как же вы так, милсдари? Изрубили всех! Яшка, он ведь сам не ведал что творил, а теперича его брат бесчинства те же самые продолжит! Всем не поздоровится! – плача, Дарья шарила кругом беспокойными глазами.

– Горько мне злобу такую от простого люда видеть! Раз засилье сделалось за беззаконием, то уж тут ничто поделать нельзя, кроме как противостоять оступившимся – я отбросил резак, ища потерянный в пылу сражения меч.

– Ох и любите вы острое словцо, Мстислав! – кашляя, жмурясь в смехе от боли, Ефимий тяжело дышал. – De-bi-ta a-ni-mad-versione puniendum! Как сейчас припомню! – последнее слово он произнёс зловеще, подобно колдуну на могильнике над чёрным гримуаром. 

– Верно! А перед Творцом за это я отвечу как есть! – мой безумный хохот вторил офицеру.

Корчмарка с удивлением рассматривала нас, выпучив глаза точно мышь церковная кая без подати осталась.

Ущербу хозяйка понесла немало, однако хоть в живых осталась, чему наверняка радовалась несказанно.

За дверью раздался гвалт переполошённых куриц и злющий лай голодных псов, а опосля в корчму ввалился человек в просторном балахоне: путник, наверное. Высокий, с острым взглядом, возрастом, кажись, даже старше Ефимия, вооружённый мечом необычным, какие только за большую плату кузнецы куют. Мужчина этот выглядел уверенно, необычайно свежо и угрожающе, хотя и имел немалую проседь в густой бороде.