Искоренитель

К тому же мощные и цепкие лапы порубленного напополам мертвяка назад от Ефимия меня оттягивали, а я всё к оружию ползти норовил, тщетно в сукровице смрадной поскальзывался и лицом вновь утыкался в слякотную мешанину, размозжённый череп преследователя приставучего ногой пиная.

Ни встать, ни упасть я уже не мог, а лишь только в жиже зловонной безуспешно барахтался, сквозь кожу сапог когти холодные чуя. Мгновение спустя по телу острая боль пробежала, начало берущая в ногах: покойник кусок мяса вместе с обувью выдрал, шипя окровавленной пастью и загрызть меня стремясь.

Только и успел я наручом прикрыться, о который супротивник клыки пообломал. Но пыл его не умерился, а скорее напротив, и звериными рывками он над лицом моим навис, обливая тёплой кровью. Я душил негодяя, шею его хлипкую сломал, да всё без пользы оказалось, и он отказывался умирать уже в сотый раз.

Военег всё так же с мёртвым взглядом в горе останков лежал. Грудь его, фехтованием натренированная, не вздымалась от дыхания – уснул старший искоренитель мёртвым сном, оставляя приорат свой без благородного и умелого воина, который храбро хранил северное королевство на протяжении многих лет преданной службы.

Но Ефимий то по-прежнему в помощи моей неотложной нуждался, и промедление смерти подобно было.

Я ползком бежал к взревевшему медведем офицеру, ноги своей растерзанной не чуя и наотмашь разя всякую попавшуюся неживую падаль подобранным-таки в спешке мечом.

 Вояку с десяток тварей осадили, и я отчётливо видел, как из его могучего тела жилы тянут, пастями слюнявыми в плоть живую вгрызаясь.

Но он в своей каменной длани всё ещё меч сжимал да нечисть резал, которая, руки-ноги теряя, продолжала свирепое нападение.

Подоспев к Ефимию, я взялся покойников направо-налево рубить, силясь вояку от нападения спасти. Сам он весь в крови был, без пальцев на руке левой, а на правую кисть была подвеска намотана, из которой портрет жены его выглядывал.

Долго ли побоище длилось, коротко, однако всех врагов мы сталью приласкали.

Челюстью дрожа, уже внимания не обращая на ползающих всюду мертвяков и оседая к земле, Ефимий медальон мне протянул, прямо в глаза глядя:

– Аннушке моей передай, ей…. – обмякнув, замолчал навеки бравый вояка.

С меня кровь лилась, слёзы, и уже не силы руки да ноги волочили, а нечто другое совсем – месть, свирепая жажда расплаты за моих добрых товарищей.