Волчий клык

Прорычав в третий раз, он понесся к алтарю, разгоняясь всей своей массой. Анжа замешкалась, но как только он оказался в центре зала — выступила перед алтарем, перегораживая ему путь и тяжело дыша.

— Бери меня, если надо!

Медведь навалился на нее, упираясь в плечи здоровыми лапами — и Анжа завопила от боли. Еще немного, и ее кости бы треснули от такого веса. Красное пятно разошлось по перевязи на ее плече.

Он ревел; из его пасти несло гнилью и старой кровью, но больше он не предпринимал ничего. Анжа хватала ртом воздух, когда осознала, что его зубы словно стали полупрозрачными.

“Он слаб”.

Уперев здоровую руку ему в шею, Анжа зажмурилась и, крича, попыталась отвести его голову. Ладонь утонула в шерсти, алый отблеск его глаз маячил где-то наверху, но Анжа чувствовала — он поддается, он отступает!

Финальным усилием она оттолкнула его, и у нее получилось.

Освободившись, Анжа перевернулась, отползла к алтарю и схватила лук. Направила небрежно заостренное острие на медведя, но тот и сам успел подняться, намереваясь нестись к пьедесталу, повалить его всей своей тушей.

Мелодия Улу Тойона продолжала звучать в ее голове, заглушая боль, и Анжа осознала, что сама подпевает ей вслух. Она почувствовала теплую руку на своем плече.

Птицу  на алтаре охватило голубое сияние, которое не потухло, даже когда медведь, приблизившись, перекрыл поток лунного света над ней.

С кончика стрелы сорвался такой же голубой свет, отразившись в глазах Анжи.

“Стреляй”.

Она послушалась.

Сделанная наскоро стрела никогда бы не продела плотную звериную кожу, но эта вошла в спину легко. Медведь замер, парализованный; теперь и его лапы казались прозрачными в темноте. Голубое сияние перекинулось на шкуру, охватило его, как огонь пожирает сухую листву.

Вспышка ослепила и оглушила Анжу.

Ее сердце колотилось теперь не просто от волнения, но от страха. Она пригнулась и быстро отползла в сторону, держась стены пещеры, зажмурившись и заткнув уши.

Когда все закончилось, Анжа не увидела ни духа, ни птицы на алтаре.

***

— Анжа!

Мать бросилась ко входу, когда Анжа еще не успела толком раздвинуть шкуры и войти. Дома все было, как прежде: папин лук на стене, мирно играющий братец, стук деревянных игрушек.

Мать стряхнула снег с ее воротника, подвела Анжу к огню и ахнула.

— Твои волосы!

Она взяла лицо дочери в руки, внимательно всмотрелась в глаза — и крепко-крепко обняла ее.