Тёмные дороги

Обливай водой, отваром от похмелья пои, хоть огнём жги, но чтоб они передо мной были ещё до рассвета.

 — Ты, веди на конюшню, — ткнул он пальцем в одного из солдат, помоложе и пониже ростом. — Ты, — ткнул пальцем в другого, — собери мне на стол. Чтоб обязательно мёд был, сыр, творог. Запить — отвар ягодный.

Исполнили всё — толково и сноровисто.

Небо еще не начало сереть, когда в комнату, которую занял Бранимир, привели разбуженных порубежников. Те безудержно зевали, смотрели шальными глазами и ничего не соображали.

Сколько он ни бился, твердили, что приехали княжьи люди, мальчишку забрали, какие нужно бумаги показывали. И уехали. Как выглядели, куда направились, из какого Приказа люди — в ответ мычали, да руками разводили. Лишь десятник, который встречал княжьих людей и передавал им мальца всё повторял — Да, такие. Ну люди. Важные.

Хрипатый голова, звали которого Ачимом, настороженно слушал, и когда так толком и не пришедший в себя десятник вышел, тихонько спросил Бранимира, — Колдовство, никак? Кто ж были те люди, если не из Приказа?

Правильные вопросы задавал порубежник.

Привели десятеника. Бранимир толкнул его на тяжелый дубовый стул, велел Ачиму, — руки держи крепче. Задёргается, глуши по затылку, только не до смерти.

Разбуженный так до конца в разум и не вошел, сидел, глуповато улыбаясь, лишь слабо дернулся, когда Ачим умело взял его за локти и уперся коленом в спинку стула.

 — Дверь закрыть! Никого не пускать! — рявкнул Бранимир столпившимся у дверей стражникам. Дверь тут же захлопнулась.

Встав напротив бледного, криво улыбающегося десятника, он длинно выдохнул и положил ладони на непонимающие глаза полоумного десятника.

Запрокинул голову и послал свою волю в глаза того, что трясся на стуле. Склонил голову, словно вслушивался во что-то, слышимое ему одному.

В комнате ощутимо похолодало. Затрепетало пламя в светильниках. Ачим крепче ухватил десятника за локти и посмотрел на Бранимира. Губы сами зашептали охранное заклятье — высокий человек в чёрном нависал ночным чудовищем. Глаза его заполняла тьма, в которой не отражалось ничего, она поглощала всё, вытягивала тепло, жизнь, душу и разум. Губы истончились и посинели, по лицу змеились серые прожилки.

Словно корни мёртвой травы проросли на безымянной могиле.