За туманом времени

Дети в шоке, ставят лайки,

Это вам не просто байки,

А разврат с экранов льётся,

Моргенштерн во всю смеётся.

Для него закон не писан,

В соцсетях ведь мат прописан.

О культуре ничего,

Миллионы для него.

Наша власть закрыла глазки,

То хула, не наши сказки.

На культуру гроши жмут,

Моргенштерны в нас плюют.

Вот и выводы идут,

Детки за кордон бегут.

Только пьянь лишь остаётся,

Бедный люд за гроши бьётся.

Где культура? Где мораль?

Кто – то скажет, что тут враль.

Очень грустный опус сей,

Грязь и блуд, как суховей

Уничтожили культуру.

Мы давно литературу

Поменяли на гроши,

Льются строки без души.

Мы теряем молодёжь,

Сею жизнь ведь не поймёшь.

Как перешнуровали культуру?

Девяностые годы, я еду на работу, из Выхино, на электричке.

Вагон полон, все торопятся, возбуждены, кто – то похрапывает, пытаясь досмотреть навязчивые сны.

В центре вагона весёлая компания молодых парней. Они едут из далека, и успели принять горячительные напитки.

Речь яркая, витиеватая, вся из отборного мата и непонятных междометий.

Люди оглядываются, косо смотрят, но молчат.

Я не люблю ругаться. Вырос в Советское время, и, даже когда ходил в моря, в Северную Атлантику, на среднем рыболовном траулере, но и там старались не ругаться.

Служа в Советской армии, мы не уважали офицеров, которые, иногда бравируя, как говорится «палили с ветерком и матерком».

Ну, а тут в девяностые «разгул демократии».

Вот двое крепких парней их компании, встали, и ринулись курить в тамбур.

Громко гогоча, и поливая всё матом, от чего в вагоне стало ещё не уютнее.

Они прошли мимо, и меня задела струя перегара и отборного мата.

Но, глядя на всех, я всё же сдержался.

Когда они вышли, в вагоне стало тише.

Перекурив, парни ринулись на свои места, продолжая непрерывно гоготать, и поливать отборным матом, даже не задумываясь, что их речь уже не похожа на русскую. А, так на «мать – твою».

Я не выдержал, и когда они гогоча поравнялись, нагло улыбаясь, плевав на людей в салоне, открыто издевались над всеми.

От негодования, я встал с места, и повернувшись к первому, изрёк:

– Закрой хлебало!

Парни опешили. Никто не смел им ничего сказать, а тут, мужик «метр без кепки», посмел «вякать».

Парень, которому я в лицо сказал, напрягся. Маска смеха сменилась на устрашающую гримасу. Видно было, что у него зачесались руки.

Я тоже напрягся, готовясь принять удар.