Посланник Хаоса

Подошел к другому церковнику, поднял его подбородок кончиком ножа, не давая произносить молитвы. Он пытался схватить нож и порезал пальцы, взвыл от боли.

Никчёмный! Тебе грозит смерть, а ты думаешь о боли! Не готов!

Я оттолкнул в сторону монаха с порезанными пальцами и подошел к молодому, лежащему ничком у края палубы.

Страх смерти новой волной вернулся к нему, усилился, поглотил волю к сопротивлению.

Вот ты готов!

Я приподнял голову монаха за волосы и взмахнул саксом.

Я вошел в поток и соединился разумом с Ньёрдом, ощущал, как он поглощает эмоции ужаса у оставшихся церковников, как вкусил кровь второй жертвы.

Море затихло, тучка ушла в сторону, корабль как по маслу беззвучно вошел в небольшую бухту перед гротом Одина.

— Благодарю тебя, Ньёрд, — тихо сказал я и вышел из потока.

Команда быстро разгрузилась, нагрузила поклажей пленников и стала подниматься вверх по тропинке в деревню.

На камнях остались две жертвы – церковники, которых я должен был принести во славу Одину. Бедняги тряслись от страха и молились своему богу. Один из них держал в руке крест из ивовыха прутьев.

Я достал сакс из ножен и полоснул монаха по пальцам. Тот взвыл и выронил крестик, обрубки пальцев покатились к моим ногам. Я схватил пленника за бороду и потащил его в грот. Жертва кричала и пыталась сопротивляться. Я тыкнул её под ребро – больше боли, больше криков, пусть эмоции выплескиваются наружу, пусть Один насыщается страхом жертвы.

В гроте я сразу вошел в поток, лик Одина заполонил всю пещеру. Белые сполохи глаз освещали пещеру, волосы из бороды струйками проникали в камни, ледяными кристаллами застывали на стенах.

Я преклонил колено и положил жертву затылком на него. Наши глаза на мгновенье встретились, в них я увидел столько муки, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Я полоснул ножом, кровь обагрила камни пещеры.

— Прими мой дар, Один, — прошептал я. — Пусть кровь отступников разжигает твой огонь мести.

Когда человек издох, я сбросил труп на камни и пошел за вторым монахом.

На удивление последний церковник спокойно воспринимал свою учесть: не кричал, не плакал, не молился.

Я поднял его и кольнул ножом. Он не проронил ни звука.