Дикарь

Но… коротко рявкнув, тот вдруг сорвался с места.

Быстрый.

И ловкий.

Вот только Миха быстрее. Он взлетел, чтобы оказаться на широком загривке. И когти привычно пробили толстую шкуру.

А Миха в очередной раз удивился, что у него есть когти.

Но это хорошо.

Когтями горло рвать легче. Миха, конечно, и так бы справился. Но когтями оно как-то сподручнее, что ли.

Зверь вот тоже оценил. Завыл, затряс шеей, норовя Миху скинуть. После и вовсе лапой достать пытался.

Хрен тебе.

Миха подтянулся повыше.

Вот и нужное место.

Шея оказалась короткой, и пусть защищена была она коркой свалявшегося меха, да разве ж это защита? Миха освободил одну руку и сжал коленями шею твари. Та заверещала совсем уж тонко, жалобно.

— Извини, — сказал Миха и ударил туда, где шея сочленялась с черепом.

Первые два позвонка — самые хрупкие. Миха это знал. Правда, вновь же, понятия не имел откуда. С другой стороны, знание не обмануло, руки тоже.

Удар был точным.

И что-то внутри зверя хрустнуло. Он покачнулся, а потом медленно, словно нехотя, стал заваливаться на бок.

Миха успел соскочить и даже отбежал, чтобы в конец не изваляться: бока зверя покрывал слой желтоватой слизи, которая защищала мех.

Дернулись задние лапы.

И зверь затих.

Совесть вновь очнулась, нашептывая, что животное-то не виновато. Что убивать надо людей. Особенно тех, кто Миху изуродовал. И Миха с совестью согласился.

Убьет.

Обязательно.

Босые ступни Верховного коснулись шелковой глади ковра. И он привычно упал ниц, вытянув руки вперед.

В спину стрельнуло болью, заныли плечи, подсказывая, что нынешняя ночь также будет бессонной.

Слаб человек.

И духом, и телом. Особенно телом.

— Встань, мой друг, — прозвучал мягкий голос.

Не сразу прозвучал. И эта пауза, почти неощутимая, больно царапнула сердце. Неужели за те две седмицы, которые Верховный провел в подземельях, в молитве и аскезе, что-то да произошло? Слухи? Сплетни? Или ему просто показалось?

Темнокожие рабы помогли распрямиться.

Подняли.

— Присядь. Раздели со мной трапезу, — Император поднял вялую руку, указывая куда-то вглубь залы.

И сердце замерло. А что, если гнев его был куда более глубок? Что, если поднесут за столом чашу с ядом? Или, паче того, ляжет змеею на шею удавка?

Или…

Жреца уложили на низкое вытянутое ложе, покрытое шкурой горного льва. А ложе поднесли к столу.

— Я давно желал видеть тебя, — в голосе Императора звучала тень упрека. — Но мне сказали, что ты там, куда нельзя ступить человеку непосвященному.