Кровь, иприт и изумруды

Затопил защитников своим же свинцом.

То тут, то там, вырастали дымные столбы разорвавшихся химических мин из артиллерии поддержки.

Казалось, еще немного — и высота будет взята. Даже Малкин отличился, вступив в снайперскую дуэль: как он и предсказывал, с колокольни полуразрушенной церкви вел огонь немецкий стрелок.

Еле-еле Байрон дотянулся до него Сигилом Съад, слабым, годным лишь на то, чтобы сбить сердце и глаз, но Томми Малкину хватило и того. Всадил пулю в горло замешкавшегося джерри, и над полем боя поплыл низкий бас колокольного звона.

А потом... потом появились «танки» немецкого хексенстрикера. И волна крови, криков и ужаса повернулась вспять.

Фоксмайер сунул Байрону бинокль.

— Ублюдки, вон они полезли.

Байрон, наполовину высунувшись из земляной дыры, прильнул к окулярам.

Стоило ему навести фокус, как в тридцати ярдах от «норы» лупанул снаряд, сыпанув по линзам землей и древесной трухой. Стиггиец втянулся глубже в укрытие, и картинка заметалась.

Прикусив щеку изнутри, он подавил ругань. Или вскрик.

Фламменфлейшер катился по выжженой земле у траншейной линии как гигантское омерзительное насекомое. Собранный из кусков человеческих тел, сплавленных воедино тауматургией в подобие мягкого панциря и натянутых на колесно-гусеничную основу костей, он блестел ихором и покрывающими его внутренностями.

Обманчиво уязвимый. Бесконечно смертоносный.

Пушка «клинкового пламени» вращалась на плоской, идущей жидкими судорогами башне, как живая — да она и была живой. Рыскала в поиске добычи. И фламменфлейшер находил ее.

От «Огненного мясника» нельзя скрыться, кроме как в самой глубокой траншее или в воде. Тауматургическое пламя, острейшая сеть из тысяч эфирных клинков, с легкостью прошивала даже кирпичные стены, оставляя их невредимыми, но поражая укрывшихся за ними людей.

Там, где он, Байрон-ваэрлоэгх, брал контроль над остатками духа и дергал за мертвую плоть, словно за ниточки марионеток, хексенстрикер поддерживал подлинную, но искаженную жизнь фламменфлейшера.

Не направлял его волей Великого, а отпускал ересь с поводка.

Чем питалась эта противоестественная тварь, Байрон не знал и не хотел знать.