Кровь, иприт и изумруды

Нехорошо вышло, да. Я тоже матушку свою представил, что б она сделала? Хотя, хех... она бы мне скорее отругала, что я в этом холодном блюдце хожу в сентябре, а не в добром шерстяном кепи.

Байрон вяло улыбнулся под тряпкой.

— А откуда мать? Ты сам?

— Ливерпуль, сэр.

— При море. Хорошо. — Он отер нос, уставился на то, как в полотенце растет дыра. — Постараемся, чтобы такого не вышло. Чтобы поругала за то, что ты припозднился домой, рядовой.

— И мы для вас постараемся, сэр Байрон. Даже Хигг... даже младший капрал Хиггинс.

Фонограф в углу запнулся. Игла сбилась или закончилась последняя мелодия. В тишине, под бормотание Кнопки щелкала в углу радиостанция.

Верил ли Байрон в то, что Хиггинс хотел его убить или планировал это?

Или просто желал верить в это, поскольку пружина, сжатая у него внутри — этой страной, людьми, «проклятой войной», как выразился пулеметчик — хотела распрямиться?

Или же, может быть он просто невольно ухватил за крыло обрывок воспоминания из того французского городка, где младший капрал воочию увидел, что Байрон такое на самом деле.

VI

Золотая фольга на тисненных буквах бликовала, из-за чего то одни, то другие пропадали из виду. То J, то N. Прямо как разные мысли, что роились в еще гудящей голове Байрона, покуда он вертел упаковку трофейных Juno Josetti в руках.

Мысли, которые сами приходят, когда стоишь под козырьком у входа в «Тень Дуба» и пускаешь колечки в сизые сумерки, ожидая следующий марш.

После начала войны он узнал, что немецкие сигареты ему нравятся больше английских. Он сам удивлялся своему вкусу, ведь считалось, что в колониях Их Величеств лучшие плантации, а немцы довольствуются остатками. Наверное, грубый табак просто эффективнее перекрывал послевкусие от солдатских пайков и скверные похлебки на крысиных костях из полевых кухонь.

Эту пачку он особо берег. Не так часто ваэрлоэгху выпадает шанс убить врага в прямом бою, а тогда, в Гризоне, так и вышло.

Немцы добрались до их траншей, пикоголовой ордой под грохот с неба ворвались в лазы... а в окопах трауматургу развернуться трудно.

Те Сигилы, что успеваешь вспомнить в суматохе боя, как правило бьют по площади. Против врага это, несомненно, достоинство, а вот против своих — ох, не очень! Однажды он стал свидетелем того, как колючие лозы вражеского хексенстрикера развернулись в слишком узком повороте и распотрошили троих кайзеровцев в фонтан красно-сизых лоскутьев.