Memento mori

[5]Армэ — закрытый кавалерийский шлем XV—XVI века. Характерной чертой этого шлема являются: шарообразный купол (до этого кавалерийские шлемы имели сфероконический купол); подбородник, состоящий из двух раскрывающихся половинок, в закрытом положении соединяемых штифтом; второе забрало, откидывающееся на затылок. Шлем плотно облегал голову и шею владельца. Большинство армэ (кроме ранних) оснащались защитой шеи и ключиц.

[6]Фла́мберг (нем. Flamberge, от нем. Flamme — пламя, также встречается французский вариант транскрипции Фламберж) —двуручный (реже — одноручный или полуторный) меч с клинком волнистой (пламевидной) формы.

Применялся в Европе (в особенности в Швейцарии и Германии) в XV—XVII веках.

[7]Ламеллярный доспех (от лат. lamella — пластинка, чешуйка) — общее название доспеха из сплетённых между собой шнуром пластин.

Глава четвертая. Чуткий нос и белый воротничок

Я лежал в постели и терял время.

Последнее ощущалось особенно остро, как будто заточенный до бритвенной остроты нож ворочался где-то между рёбрами, не давая покоя. Но поделать я ровным счётом ничего не мог. Вот уже третий день, как я не в силах был подняться с постели.

Пары недель отдыха в картезианской обители Шанмоль, что близ Дижона, и последовавших за ними дней в особняке инквизитора Фюрстенберга, которые я провёл в праздности, оказалось недостаточно, чтобы я восстановился после путешествия в Шварцвальд и того, что приключилось со мной там.

Я загнал себя, будто коня на скачках, и теперь вынужден был расплачиваться за это вынужденным бездельем.

Проснулся я после схватки с главарём скандинавов даже относительно отдохнувшим, и чувствовал себя довольно бодро. Вот только вся бодрость моя закончилась ровно в тот момент, когда я попытался подняться с постели. У меня это попросту не получилось. Я не был привязан к кровати, просто тело отказалось слушаться. На меня навалилась слабость, руки и ноги были вялыми, словно все мышцы разом обратились в тесто.

Я сумел выдавить из себя лишь несколько слабых стонов. Пострадавшее в схватке с главарём скандинавов лицо опухло и я не чувствовал половины его, а потому едва ворочал языком.

Меня никто не услышал, и лишь спустя пару часов такой вот постыдной беспомощности в дверь постучались. Я издал настолько громкий и разборчивый стон, на какой только достало сил, и тут же дверь отворилась. На пороге замерла знакомая служанка.