Мастер белого шума

С другой стороны, что я знаю о жизни богачей? И тем более, о их смерти, наследниках и прочем? Так что, пока будем считать, что Фредди повезло.

С третьей стороны, неизвестно, как долго может длиться такое «воскрешение». Может, восстановление личности и памяти довольно кратковременно. Может, потом начнется откат или безумие. Может, это что-то вроде особенного болвана. И потому практика шаманского подселения дохляка в чужое живое тело используется только для посмертного допроса.

В принципе, если подумать и вспомнить «веселый мор», то это логическое продолжение — когда мертвый сожженный родственник не только приходит во снах и воздействует на психику, но его психические структуры прочно вплетаются в явь донорского тела.

Так вот. Грегор вольно или невольно подсказал мысль, что за мной в академию либо отправлен соглядатай, либо Клоака задействовала уже имеющихся. Не может быть, чтобы с бандитами не был связан никто из нескольких тысяч обитателей академии — препы, студенты, лаборанты, повара, обслуга…

Может, мой дар как-то просек слежку, потому и бабахнул, обезвредив разом всех? То-то сейчас он на диво спокоен.

За такими размышлениями моя вахта почти прошла, и я уже порадовался, что обошлось, лес не отреагировал ни на грязные похороны, ни на огонь, благодаря бестолковой тетке вырвавшийся из очерченного заклинанием круга.

Но незадолго до полуночи, из леса вышел лосенок. Его вытянутая морда до жути напоминала долговязого Анжея. Я напрягся, стараясь не дышать, вдруг ходуля за своего примет.

— Ты мне сразу не понравился, — четвероногий болван остановился в трех шагах от костра, глядя с укоризной. И под его взглядом в груди рождалось что-то холодное и липкое. Хотелось зайтись в приступе кашля и отхаркнуть это нечто.

Я молчал. Это лучшее, что можно сделать — не откликаться на Зов. Давил першение в груди и молчал. Дар тоже не шевелился, лапушка. Нельзя нам, Сархи. Совсем нельзя.

— Боишься, — фыркнул болван. — Тебе не меня, а себя бояться надо, двоедушник.

Зверь зевнул, разинув огромную пасть, полную тройных акульих зубов, схрупал остатки обломанной Грегором осинки и ушел беззвучно, как тень, не хрустнув даже веткой.