Проклятие и искупление. Том 3. Единство

Лучник пытался создать щит и для Оники, но расстояние было слишком велико, а удержание гигантского заслона над крепостью и без того забирало много сил.

Ветер берег Онику от атак потустороннего, вовремя увлекая в сторону. До тела чудища оставался десяток метров, изъеденных разбрызгиваемой тварью кислотой. Замерев как вкопанная, девушка соединила перед грудью ладони, отсчитывая секунды до момента, когда очередное щупальце ударит по месту, где она стояла. 

Сознание Бродяги вскружил распустившийся совсем рядом бутон бурлящей энергий, а через мгновение она набросилась на него трескучим морозом, обращая плоть и лимфу в лед.

Оника ухмылялась, когда волна холода, умерщвляющего все на своем пути, поглотила потустороннего, проникла внутрь его бескостного тела. Покрывшиеся инеем волосы отяжелели, кожу беспощадно грыз мороз. Одежда, казалось, стала каменной, когда Оника медленно пошла к чудищу. Под ее шагами белел камень, а воздух вокруг звенел.

Ладони коснулись льда, направили в околевшее тело потустороннего еще одну волну холода, не оставляющую ни единого живого места.

Отстранившись от ледяной горы, в которую превратился потусторонний, Оника подняла на нее взгляд. Хотелось спать.

Сделав несколько шагов назад, она опустилась на камень, подобрала ноги к груди,  стараясь ни к чему не прикасаться руками. Обожженные холодом и кислотой они кровоточили; боль удерживала Онику в сознании.

Когда к ней подоспели Люфир и отец, тут же разогревший воздух вокруг, она уговаривала океанические воды выйти из берегов и залечить ее раны.

– Там больше кислоты, чем воды, – Люфир перехватил ее руки и золотые искры согрели их, исцелили раны на ладонях.

– Вряд ли внутри осталось что-либо живое, – синими от холода губами пролепетала Оника. – Теперь бы оттащить ее подальше, чтобы не отравила все побережье.

– Сумасшедшая, – устало произнес Люфир. 

Перед его внутренним взором застыли разномастные глаза Мориуса и безумная ухмылка на его губах.

* * *

Подобрав ноги и прислонившись плечом к стене, она застыла, будто в окоченении, давно ставшем для нее чем-то естественным и обыденным. Ресницы на прикрытых веках изредка подрагивали, когда мысли становились совсем уж невыносимы. Она все хотела уловить тихие, неспешные шаги, но темница крепости хранила неприкосновенную тишину. 

Кажется, она заснула, когда вдалеке послышался скрежет засовов.