Грешник

 – Какое, нахрен, изменённое сознание? Ты меня убить пытался!

– Анни, дело в снадобье, что я тебе дал. Оно вводит в состояние клинической смерти. Только вот, чтоб оно сработало, надо внушить мозгу, что он умирает. Ну я и…

– То есть ты просто напугал меня до усрачки, и я подумала, что я, того? – с недоверием спросила Анна.

– Почти. Только я пугал твоё подсознание. Ему нужна была достоверная картина смерти. Я вытащил тебя из воды, до того, как ты окончательно задохнулась. Правда, если бы ты не справилась, это бы не сильно помогло.

– Марко, ты сволочь! – Анна беззлобно ткнула Охотника локтем в бок.

– Но я преуспел. К тому же, тебе было на это плевать полчаса назад. И будет плевать, максимум через час.

– Через час? Плохо же вы меня знаете, господин Охотник, – промурлыкала девушка и ткнулась носом ему в щеку.

– Анни… Ты же ещё не оправилась, – попытался возразить Маркус.

– Мне просто отлично и сейчас будет ещё лучше!

– Хорошо, только давай в этот раз не будем ничего ломать.

– Как получится, милый, как получится.

***

– А что ты такое читал, когда я зашла? – спросила девушка пару часов спустя.

Уставшие и довольные, Маркус и Анна сидели у камина, глядя на языки пламени.

– Посмотри. Книга ещё лежит на кресле.

– Ух ты! Такая старая. Йейтс. Это что, мастер магии или автор трактата по боевым искусствам? – спросила девушка, вертя в руках потрепанный томик в тиснёном кожаном переплёте.

– Анни, открой и посмотри сама.

Анна открыла книгу, выбрав страницу наугад, и замерла, ошеломленно глядя на Охотника.

– Это стихи, – выдохнула она. – Красивые. Вот, послушай:

«Будь у меня в руках небесный шёлк,

Расшитый светом солнца и луны…

Прозрачный, тусклый или тёмный шёлк,

Беззвёздной ночи, солнца и луны».

Маркус ответил спокойным и немного печальным голосом:

Я шёлк бы расстилал у ног твоих.

Но я – бедняк, и у меня лишь грёзы…

И я простираю грёзы под ноги тебе!

Ступай легко, мои ты топчешь грёзы…»

– Одно из моих любимых стихотворений, – пояснил он.

– Почему именно оно? И вообще – ты и стихи? Я не ожидала, честно, – в голосе Анны все ещё слышалось удивление.

– Потому, Анни, что так и есть. У меня нет ничего кроме грёез – сраной мечты о том, что я, наконец, перестану скитаться по миру и найду своё место в нем, что мои голоса хотя бы ненадолго замолчат, – произнёс Охотник сердито, но через секунду смягчился.