Робокол

Диме стало не по себе, и отпитый глоток, не желая проходить дальше, тысячами брызг обдал кресла чужой машины. 

Итак, перед юристом снова совершалось преступление, и теперь он выступал в качестве свидетеля, не принявшего никаких мер по оказанию помощи жертве. Эти законы он знал и не думал, что в Японии они сильно отличаются от немецких. Ответственность предусматривалась, а с учетом того, что он незаконно проник в чужой автомобиль непосредственно рядом с местом преступления, тут уже его будут допрашивать как сообщника.

Когда злодей в очередной раз дернул девчонку на себя, Диме стал виден профиль несчастной. О боже, это была Китти! 

Стремительная мысль вмиг поставила все на места. Дима догадался, что истязают Китти не от нечего делать, а за ложную наводку. Безмозглая девчонка навешала лапши на уши, и бандиты пошли отбирать у Димы несуществующие миллионы. 

«Наверняка так и было! Поделом ей тогда, закон теперь отдыхает…» — Дима почувствовал нездоровую радость. 

Он приготовился к драматической развязке и поглубже залег на заднее кресло.

Чутье не подвело, бандит с ножом стал озираться, и, запоздай Дима пригнуться, неизвестно, кто бы улетел на Небеса первым. Неведомое злорадное чувство толкало юриста наблюдать за сценой, какой бы ужасной та ни оказалась. Он выглядывал, подсматривал в щели и пытался возродить в себе радость, что с негодницей вот-вот покончат. 

Но былой восторг пропал, и на его месте поселилось другое, мало знакомое ему чувство. Не то чтобы Диме сделалось жалко обманщицу, но весь расклад: он прячется в машине, злорадно потирает руки, становясь, по сути, сообщником преступления, в котором расправляются с беззащитной девушкой, — эта подлая сцена стала герою противна.

Хотелось выплюнуть, отбросить от себя горечь, которая скопилась на языке, во рту, отравляла каждую приходящую мысль. Повинуясь незнакомому мотиву, Дима приподнялся в своем укрытии, но вновь нырнул назад: он увидел, что нож злодея уже упирается в горло жертвы. 

В Диме боролись страх и ненависть, и последнее он испытывал прежде всего к самому себе — только он попытался стать мужчиной, заступиться за дрожащее создание, так его члены сковал паралич, тупое онемение.

Но нет! 

В этот момент неизвестная сила охватила молодого человека, и, вспоминая позже, он мог ответственно заявить, что непреодолимое могущество, возымевшее над ним власть в ту минуту, не принадлежало ему, его способностям, и вообще не было связано с ним.