Серпантин

Ради чего ты так усердно поднимаешь эту тему?

Кажется, я понял ее игру.

– Получается, следуя твоей логике, преступление, измена, предательство, сокрытые ранее, но всплывшие на поверхность и предавшиеся огласке в споре, решающий окончание диалога и отношения между двумя индивидуумами, стоит списать со счетов? Так можно оправдать любое совершенное действие, ведь оно уже случилось, было начало и конец, а теперь просто отправилось из нашей жизни в старую коробку с игрушками на чердаке.

–Ты всегда говоришь длинными оборотами речи, пытаясь вместить в них как можно больше сложных слов, чтобы показать себя невероятно начитанным? – улыбнулась она.

– Нет, это случается непроизвольно. Вообще, я не особо общительный, поэтому говорю не со всеми, редко и метко, донося только главную суть и избегая пустой болтовни, – честно ответил я.

«When I say nothing, I say everything».

Удовлетворенная ответом, она промолчала, затянувшись через длинный мундштук, причудливые узоры которого гармонично лежат на темно-красном оттенке.

– Так что начет прошлого? – спрашиваю, после небольшой паузы.

– А что с ним не так?

– Ты подводишь к тому, что жить нужно настоящим, не так ли?

– Не совсем. Прошлое – альбом со старыми фотографиями. Толстый, тонкий, синий, красный, набитый застывшими, яркими моментами или черно-белым сплином от детских травм. Что-то хочется вспомнить, а что-то забыть навсегда.

– И что забыть?

– Забыть то, что не в силах забыть. Поэтому, я не придаю значения прошлому.

– Поделишься?

– Мы не настолько хорошо знакомы.

– Я бы исправил это, но не хотелось бы загружать тебя своими проблемами. Лучше скоплю их в себе, буду мытарствовать по пустым улицам, освященными тусклыми фонарями, напьюсь вусмерть, перекручу все возможные варианты диалогов, которые бы я мог закончить иначе, будь во мне достаточно уверенности, вспомню нелепые, трагичные и постыдные ситуации, произошедшие со мной, вгоню себя в еще большее уныние, подкрепив депрессию, разобью что-нибудь в доме, ударю от отчаяния кулаком по стене так, что он будет болеть еще неделю, пущу скупую слезу, закричу на весь ёбаный мир и себя самого, и под утро, со сдавленным, твердым, жгучим сгустком, сковывающим мою грудь, завернусь в одеяло, чтобы прикрыть глаза на несколько часов, со стойким желанием больше никогда не просыпаться.

– У тебя что, бегущая строка текста появляется на глазах?

– Не знаю, с чем это связано.