Саат

Капли перламутра — что застывшие слёзы.

Самые ценные из них — алые. Священные ту-нор — «капли жизни».

Кровь свята, говорит Сатофи. «Как и её источник», — он прикладывает руку к груди.

Его имя означает «сердце, в котором живёт страх» — саат-о-фей на древнем языке та-мери, которому он учит «тринадцатую внучку».

— Каждый из нас — чьё-то сердце, — улыбка обнажает беззубый рот. — Мы живём в них, а они живут в нас.

— В ком живу я? — спрашивает Нура, заворожённая крыльями бабочки, что долетает с берега, когда Плавучий Дом выходит на мель.

— Однажды ты узнаешь.

— И перестану быть «ничьей»?

Улыбка Сатофи становится грустной.

***

Я спускалась по лестнице, скользкой после вечернего дождя. Глупо было ждать, что Луас назначит встречу в одной из валардских гостиниц. Слишком много посторонних лиц, слишком много любопытных глаз. Нет, вместо этого он выбрал дом на границе — там, где сталкивалась загнивающая вычурность Внутреннего Кольца и тёмные переулки Внешнего.

Дом, ничем не примечательный на первый взгляд, оказался большим, двухэтажным, с добротной черепицей и высоким крыльцом.

Арендовал жилище на время? Или воспользовался помощью старых знакомых, чтобы осесть в столице? Не имело значения.

Я не обманывалась щедрым предложением: Альтред Луас был опасен. Капитан военного фрегата с романтичным названием «Звёздная плясунья» давно сменил значки имперского подданного на чёрные нашивки, превратив свой корабль в инженерное чудо с новейшим паровым двигателем.

Человек, вне всякого сомнения, смелый и амбициозный, судя по слухам, которые собирали Угри. У меня были связи почти в каждом квартале столицы, несмотря на то, что я не стремилась к новым знакомствам. После того, как Театр Чудес опустел, они приходили сами — взглянуть на «последнее чудо», едва не разрушившее город до основания. Кто-то из любопытства — в надежде опровергнуть новорождённую «легенду», — а кто-то пренебрегал суевериями, желая услышать пророчество.

Я не танцевала больше чем для одного «клиента».

Это правило стало негласным с тех пор, как море вырвалось наружу.

***

Прозрачный шёлк легче пены — белый на рукавах и синий на подоле, переходящий в чёрный. Цвет пучины, в самом сердце которой сияют звёзды — искусно пришитые блёстки. Нея одета, но — как всегда — нага перед зрителями.

Она больше не взмывает под купол подобно воздушным акробатам.