Вторая модель

В ответном письме я объяснил: да, вы совершенно правы, однако для пса… Ну хорошо, ладно, пес ошибается. Каюсь. Признаю. Пес слегка помешался на этой теме. Мы здесь имеем дело не просто с псом и его видением мусорщиков, но с ненормальным псом, тронувшимся на почве их еженедельных набегов на мусорный бак. С псом, доведенным до грани отчаяния. Именно это я и хотел передать. Более того: именно в этом и заключается вся соль рассказа: не в силах защитить хозяев от повторяющихся каждую неделю «грабежей», пес сходит с ума.

А Рууги все понимают. Наслаждаются этим. Дразнят, мучают пса. Усугубляют его безумие. Поместить рассказ в свою антологию мисс Дж. М. отказалась, однако Тони напечатал его, и с тех пор он печатался еще не раз и не два – и, более того, недавно включен в хрестоматию для старших классов. Как-то раз я встречался со школьниками, которым он был задан, и все ребята прекрасно поняли, о чем речь. Что интересно, лучше всех ухватил суть рассказа ученик, лишенный зрения. Именно он с самого начала понял, что значит слово «Рууг», почувствовал всю глубину отчаяния, и бессильную ярость и горечь поражения, переживаемую псом снова и снова. Возможно, где-то между 1951-м и 1971-м мы все доросли до восприятия опасностей и трансформаций обыденного, которых прежде даже не замечали, – не знаю, судить не берусь. Но как бы там ни было, «Рууг», первое проданное мною произведение, писалось, можно сказать, с натуры: наблюдая страдания пса, я самую малость – не полностью, но, может быть, хоть немного – понял, что его губит, и мне захотелось высказаться от его имени. Вот оно, все перед вами. Да, Снупер не умел говорить, но я-то умею. И более того, могу все это записать, а записанное кто-нибудь напечатает, и рассказ мой прочтет немало людей. В этом и заключен весь смысл художественной литературы: писатель становится голосом тех, кто лишен голоса, если вы понимаете, о чем я. Нет, это не твой голос: ты всего-навсего автор; твоим голосом говорят те, кого обычно не слышат. Пусть пес по имени Снупер мертв, но пес из моего рассказа, Борис, жив до сих пор. Тони Бучер мертв тоже, а в свое время смерть постигнет и меня, и, увы, вас. Однако когда я в 1971-м, спустя ровно двадцать лет после того, как у меня купили этот рассказ, беседовал о «Рууге» со старшеклассниками, лай Снупера не смолкал, и его мука, его благородство и самоотверженность продолжали жить, чего он вполне заслуживал. Мой рассказ – дар ему, зверю, псу, больше не видящему, не слышащему и не лающему.