Льдом и мечом

Эгорд прищелкивает пальцами, лед покрывается шершавым снежным налетом, сапоги с хрустом сцепляются с поверхностью, сидят в следах прочно.

Архимаг направляет на беглых пленников рога посоха, луч черноты разбивает ледяную стену, которую за миг до выстрела возводит Эгорд. Лицо воина-мага искажается гневом, он мчится как барс, Тиморис едва поспевает.

Тьма вылетает из посоха как пчелы из улья, но Эгорда словно укусил оборотень, глаза голодные, ледяные колья растут из земли как грибы, черные лучи не успевают крушить.

Такой гнев пылал в Эгорде, когда дрался в пустыне с каннибалами. Витор устроил экзамен вида «один против толпы» – заставил наблюдать, как дикари расправляются с караваном, который все равно было уже не спасти, а потом всучил меч. Эгорда даже не надо было напутствовать, Витору только и оставалось подстраховывать из-за спины: метать дротики, звезды, топорики и что под руку подвернется.

Сквозь стену летающих осколков просвистывает что-то плоское. Архимаг вскрикивает, отшатывается, рогатый шлем падает, выпускает веревки седых волос, из плеча торчит серп.

– Ха!

Тиморис поднимает кулак в честь успешного броска.

Архимаг приходит в себя. Глазницы как жерла вулканов, серп наливается жаром, будто сунут в расплавленную сталь, мгновенно испаряется.

В ладони Эгорда скручен заряд для атаки, но архимаг срывает с шеи паучий амулет, черный камень брюшка поднимается над головой, архимаг что-то выкрикивает.

Проливается дождь черных лучей, полосы бьют сверху, одна едва не убивает Эгорда – врезается в ледяной сгусток над его ладонью, тот исчезает.

Время замедляется выбросом животного страха, Эгорд успевает прыгнуть назад, сбивает Тимориса. Бревнами катятся вниз, черный ливень догоняет, в местах падения лучей возникают дымные ямы. Все крутится, камни больно вонзаются в ребра, вместо воздуха – пыль с частицами крови и пепла.

Скатываются к подножью, мимо саффлов. Эгорд изловчается вспрыгнуть, схватить Тимориса за шиворот, ноги мчат как волка с охотниками и псами на хвосте, туловище тянется вперед, словно хочет оторваться от пояса.

Перед глазами шатается, наверное, последняя живописная картина в жизни. Спруты негодуют по-настоящему, громыхают в цепях с силой, что внушает трепет больше, чем настигающие сзади лучи смерти.