Читемо: Поэзия убийства

Благодарность так же важна, как и всякая надежда. Мне так кажется.

***

Однажды мама повезла меня на прогулку. Оставив меня снаружи, на тротуаре, сама она зашла в молочную лавку, предупредив, что это совсем ненадолго, и чтобы я никуда без нее не ездил. И пообещала купить сладкий питьевой йогурт.

Обычно мы почти все продукты берем с монастыря. Тем более молочные продукты. Но иногда и в магазине – если по каким-то причинам не удается приобрести их на работе.

Я уже привык, что меня оставляют на улице во время покупок.

В этом нет ничего обидного или постыдного. Магазины совсем не предназначены для ребенка в инвалидной коляске. В них часто нет даже пандуса к дверям. А коляска весит почти столько же, сколько я сам, и поднять её вместе со мной по ступенькам один человек не сможет.

Поэтому я нисколько не расстроился, а достал бинокль, и принялся изучать витрину книжного магазина напротив. Это узкая улочка старой Москвы, движение здесь небольшое, и пешеходов, и машин. Обзор через бинокль мне ничто не перекрывало.

– Привет.

Я опустил бинокль.

Рядом с моей коляской стоял худой подросток, в серой невыразительной куртке и серых же брюках. Его узкое лицо было сплошь покрыто веснушками, а волосы были длинными и светлыми.

Так я познакомился с Демом.

***

По улице шелестел пакетами ветер. Пакеты – черные, синие, зеленые и грязно-белые, бог весть ещё какие – кружились стайками, гоняясь друг за другом и редкими прохожими.

Казалось, пакеты целиком и полностью вытеснили из московского воздуха голубей.

Самих голубей это не заботило нисколько: они лениво клевали по асфальту мусор, и никуда лететь в такую жару не собирались.

Демьен остановился, вглядываясь в золотой крест колокольни. Её башня возвышалась над крышами домов старой Москвы. Сама по себе она ничем не выделялась из других колоколен других монастырей.

Рука в кармане привычно дернулась, пытаясь вырваться наружу и перекреститься, глядя на символ веры. Демьен подавил свое желание, тут же осознав, как легко ему это далось.

А ведь когда-то было трудно. Слишком часто – невозможно.

Он свернул к многоэтажке, набрал код подъезда, зашел внутрь и зашагал к лестнице. Он не любил лифты. Лишь с Рексом спускался внутри тесной металлической коробки, сплошь увешанной зеркалами.

Лифты он не любил не потому, что в них тесно и закрыто, сдавленно и удушливо. А именно из-за зеркал. В лифте его поджидали образы самого себя, безмолвные и услужливые, плоские и ненастоящие.

Они не пугали его.