Кинопольский волк

— Слушай, Лакс, — не выдержал соломенный, — чего ты к этим убийствам привязался? Тебе дело?

— Потому что за последние пару дней убили кучу народа. Отсюда вывод — вокруг нас бродит смерть. И она уже не с косой, а с пулемётом.

— Чушь! Не тебя убивают. Забей! Выпей! Не загаживай праздник! Звери не плачут, когда охотники на опушке.

— Нельзя. И охотники давно не на опушке.

— Тебе так важно знать как их зовут?

— Да.

— А зачем?

Лакс взял бутылку и посмотрел на свет.

— Потому что велика истина, и прекрасней всего!

— А говорят, что истина — она в вине, — осведомился ехидный голос.

— Я не про то, что пить не надо совсем, — Лакс поставил бутылку на место, — Я про то, что пить надо вовремя. Мы сейчас не просто в лесу, а на осадном положении. Пир бывает после битвы, а не перед или вместо.

Он поднялся.

— Ты куда?

— В туалет. Где он у вас?

— Мы, если честно, в окно.

— Нет, не надо. Я пока ещё человек.

Он задержался в дверях, чтобы увидеть начало трапезы. Взъерошенные, лохматые молодые оборотни совсем не казались страшными. Просто в меру неопрятная компания, которая выбралась в заброшенный дом поесть и попьянствовать. Не хватало только гитары с порванной струной и ещё пары девушек.

Он подумал, что люди переоценивают безумие. Нет норма — это не противовес, вокруг которого мотается маятник настроений. Скорее, норма — это дырка в житейской воронке. И даже молодой оборотень, если у него окончательно не сорвало крышу вместе с ушами, волей-неволей оказывается в «норме», пусть даже эта норма и заключена в том, что ты на всех бросаешься. Возле тебя остаются те, кто не против таких бросков, прочие отгораживаются от тебя стенами, рекой и лесом и в следующую секунду ты уже провалился.

Лакс осторожно спустился вниз и пошёл к реке. Прохлада обнимала его полуголое тело, словно огромная невесомая мантия. За спиной, словно последний вызов миру, зазвучала протяжная нота долгого, пока ещё человеческого воя. Ветер уносил его прочь и вой казался прощальной сиреной тонущего корабля.