Хозяйка севера

Она слишком любила детей, да и она уже один раз нарушила закон, той, которая должна была посвятить свою жизнь лечению, потом второй раз нарушила закон, не сказав, что боги потребовали её в услужение и она должна уйти, покинуть всех для того, чтобы стать Ведущей Матерью, той самой, которая будет нести в мир волю богов, будет их глазами, их руками, их голосом. Разве может стать хуже, если она пойдёт против в третий раз? Разве две жизни, в которых течёт её кровь, этого не стоят? Разве не пошла бы на такое каждая мать, та, что долгие, мучительные часы, корчась от боли, вся в крови, проводила своим телом в этот мир жизнь.

Знахарка судорожно сглотнула и незаметным жестом потянула вниз юбку, для того чтобы Хрут случайно не увидел ужасающие следы, которые остались на её ногах после последнего видения. Боги не торгаши, они наказывают, но пусть тогда наказывают её, но не детей. Она с радостью и с высоко поднятой головой примет любую кару ради сына и дочери.

— Хорошо, я всё сделаю, вот только на этот раз даже медведя не хватит, — заметила знахарка.

— Двоих нужно? — несколько озабоченно поинтересовался Хрут. Медведи уже наверняка улеглись в спячку, и найти их в берлоге, затем более убить их до того, как они проснутся, будет непросто, а сражаться с шатуном Хруту совершенно не хотелось, не говоря уже о том, чтобы их было двое.

— Нет, — знахарка зло ухмыльнулась, — нужна человеческая жертва.

Хрут в ужасе смотрел на мать, но знахарка и не думала отводить глаза или говорить о том, что всё это шутка.

Нет, она знала, на что идёт, и чего это стоит. Жизнь можно искупить только жизнью, и именно это она и собиралась сделать. Сделать в последний раз, понимая, чего столь чёрный ритуал будет стоить ей, той, что должна была исцелять, а не губить, должна была идти по дороге жизни одна, но сознательно выбрала совсем другую дорогу.

— Хорошо, я всё решу, — после длительного молчания сказал Хрут. — Жертва должна быть жива? Есть какие-то ограничения?

На мгновение знахарку передёрнуло.

Её собственный сын рассуждал о человеческой жизни так, как будто это был кусок ткани или утвари. Но она напомнила себе о том, что речь всё же идёт возможно о его собственной жизни или жизни её дочери.

— Жертва должна быть жива, я опою специальным настоем, чтобы унять боль и не было страха, но кто это будет — дитя, женщина или старик — для нас не имеет никакого значения.

Хрут кивнул и тут же поспешил покинуть мать.