Священный клинок бессмертных

Может, в первый раз за всё его никчемное существование. Он вскочил и со всем отчаянием обреченного на вечные страдания человечка набросился на старика. И… ощутил на горле прикосновение стали.

Холодной, как лед.

Старик улыбнулся во весь рот.

– Ага! – сказал он, дохнув ему в лицо чесноком и чем-то давно протухшим. – Проснулся?

Старик швырнул мальчика в пыль. Тимьян снова впал в оцепенение. Он тогда подумал, что изо рта старика пахло древностью.

– Меня зовут Туут. Запомни это, низший. – Старик протянул ему руку.

– Ты пойдешь со мной.

– Куда?

– В киновию. Я монах, сынок. И ты тоже им будешь. Пойдем, пойдем…

Что ж, он пойдет за этим стариком-птицей. Плевать. Все равно умирать. Не здесь, так в другом месте.

Через несколько шагов Туут остановился. Обернулся. На бледных губах играла загадочная улыбка.

– Я задам тебе вопрос, низший. Тебе было больно?

– Да, – честно ответил Тимьян, но потом, подумав, поправился: – Нет, не больно.

– Я запутался. Так больно или нет?

– Не больно. Честное слово.

– Ага! Не больно. Точно? А почему?

– Я терпел боль, сколько себя помню.

– Значит, боли нет?

– Боль есть. Но боль можно стерпеть.

– Зачем? Зачем терпеть боль? Не можешь ответить? А я тебе скажу вот что, низший: боль – это оболочка лжи. Понял? Запомни это.

– Запомню.

– Ты, верно, есть хочешь?

– Да, – сглотнув, ответил мальчик.

– Хорошо, – сказал Туут. – Не отставай.

* * *

Тибеха[1] – худой и какой-то изможденный мужик c закопченным лицом, в кожаном засаленном фартуке, сидя на кортах, держал над костром нанизанных на шпажки крыс.

В костре тлели вездесущие крысиные шкурки. Рядом, на двух кирпичах, поставленных тычком, лежал смазанный нутряным салом металлический противень с жарящимися тараканами, цикадами и личинками кровосов – жутковатых плотоядных насекомых. Позади него, под дырявым тентом, тучная раздражительная баба разливала пиво из бочки в разномастные глиняные кружки. Или нечто, отдаленно напоминающее пиво.

– Пива мне и мальчику, и по порции крысок, – сказал Туут, швырнув бабе монету.

Она ее не поймала, а потом долго искала в мелкой прилипчивой пыли, при этом недовольно бормоча.

Они уселись на камень в тени одной из многочисленных лачуг, слепленных из веток, мусора, камней и глины. Рядом уныло и монотонно скрипел высохший и невероятно кривой вяз.

– Скажи, почтенный, – обратился Туут к тибехе. – Почему тут всюду палят шкуры?

Тибеха искоса взглянул на старика и, скривившись, сухо ответил:

– Отгоняем злых духов.