Книга II: Гимн Непокорности

– Я не собираюсь тратить ресурсы на твою бесполезную игрушку! Всякий раб с поверхности, обитающий здесь, покупает право жить своими умениями! Кузнецы, ткачи, столяры – все они отрабатывают каждую кроху моей силы!

– Прости, мой патрон, я не хотела вызвать твое недовольство… – пошла на попятную Насшафа. – Мне достаточно того, что ты просто сохранишь жизнь и красоту этому человеку. Большего я у тебя не прошу! Обратить его в шакстора можно и после смерти.

– Пусть будет так, – нервно дернул плечом кьерр и щелкнул пальцами, давая команду перерожденным.

Тотчас же к раненному жителю поверхности метнулась пара рабочих. Быстро-быстро перебирая двумя дюжинами ножек, которые когда-то были ребрами и произрастали прямо из туловища, они подбежали к иштассу. Один помог сгрузить желтоглазую добычу Насшафы на спину другому. А затем существо засеменило за хозяином улья, направляясь к сердцу всей колонии – к срединному вертепу. Месту, где происходило священное таинство преображения.

Где верховный отец создавал из трупов людей и животных свои невероятные творения.

***

Первое моё впечатление от так называемого улья я бы охарактеризовал одним ёмким словом. И слово это: «жесть». Запутанные переплетения подземных коридоров, покрытых какой-то слегка люминесцирующей плесенью. Вонь и смрад. Постоянные шорохи и щелчки, раздающиеся из мрака. А еще твари… Твари настолько ужасающие, что кровь стыла в жилах от одного их вида. Пожалуй, я даже возрадовался, что в обители кьерров с трудом можно рассмотреть собственную вытянутую руку.

Иначе б, наверное, точно не сдержался и затопил тут всё очистительным огнем, невзирая на риск сгореть и самому.

Насшафу встретил какой-то бледномордый клоун, ряженый в бесформенные белые одежды, будто какое-то карикатурное привидение. Я не понял, о чем они тут шипели, но судя по тому, как моя пленительница перед ним стелилась, был он какой-то здешней шишкой. Потом меня переложили с уродливого иштасса на другое неописуемо отвратное порождение Абиссалии.

У него было человеческое лицо с застывшей в предсмертном крике гримасой. Но вместо глаз торчали какие-то стебельчатые отростки, как у улиток. Из-за того, что передвигались они на животе, перебирая костяными педипальпами, пробивающимися прямо из раскуроченной грудины, я их про себя окрестил «сколопендрами».

Когда эта тварь зашагала, заботливо придержав меня гнущимися во все стороны руками, я едва не облевался.