Основание. Пятый пояс

Четвёртое — змеи, которых я подготовил к этому мигу, вполне справлялись со своей задачей — сжирали осмелившуюся проникнуть в меня стихию, не обращая внимания на её суть, с одинаковой скоростью сжирая и зелёные, и алые, и синие нити и искры.

Вот только змеев я подготовил маловато. Скрипя зубами, которых, вообще-то, у меня, по сути, не было в облике духовного зрения и цедя ругательства, я заставил туманом хлынуть в себя стихию из второго средоточия, прогнал по всему телу, концентрируя ближе к границам, создавая из неё подобие Духовной Защиты, только не давая ей выйти за пределы тела.

Как нельзя втягивать в себя силу извне, так нельзя и выпускать её вовне — чревато травмами, которых я не только насмотрелся у идущих семьи, но и успел вылечить не одну и не две, начиная от Седого и заканчивая собой.

Одно дело попробовать использовать зрение лекаря на Зеленоруком в спокойной обстановке и совсем другое — получить травму сейчас, когда от боли и так крошатся зубы. Ещё хоть одна дополнительная вспышка боли и я потеряю сознание.

И, как назло, едва на пути чужих стихий встала пелена синего тумана, как эта самая боль вспыхнула с новой силой. Если пыль чужой стихии мой туман удержал легко, не давая пройти глубже, то нити чужой стихии легко пронзили его, став только толще и длинней, вкручиваясь в моё тело, вгрызаясь в него, заставляя меня даже здесь, внутри себя, в облике духовного зрения, стискивать зубы.

Я сумею, я удержусь, я выстою.

Темнота тела стала выцветать, сереть, наливаться белизной. Одной частью себя я боролся с накатывающим беспамятством, другой частью менял защиту: оттаскивал туман воды глубже в тело, змеев же напротив, направлял ближе к коже, натравив только на нити. Беда была в том, что нитей были сотни, если не тысячи, змеев же в разы меньше.

Хуже того, пожирая нити, они набирали толщину, и самые большие из них уже просто не влезали между туманом и кожей, изгибаясь, то ныряли глубже под туман, то всплывали выше, хватая пастью нити стихии.

Я снова помянул дарса и усложнил защиту, заставил в одном месте туман своей стихии сплестись нитями, превратиться во что-то, больше напоминающее мох. Нити чужих стихией коснулись его и не сумели ни поглотить, ни пробить.