Оттенки чести

«Сопляк, морда ещё щетины не знает, а ощетинивается, словно боров какой, — подумал Эртур». Теперь удалось разглядеть украшение блондина — то был упавший растущий месяц, концы которого смотрели вверх, а над ним меч в горизонтальном положении. Что-то чертовски знакомое, но он никак не мог вспомнить, что.

— Нет, — ответил Эртур, отворачиваясь. Периферийным зрением он успел заметить, как недобро сверкнули прищуренные глаза юнца.

В это время рыженькая театрально удивлялась активным жестикуляционным и артикуляционным спектаклям Гюнтера, который полагал, что очаровывает девушку.

Постепенно на столе появлялись блюда: похлёбка, целая свинья, украшенная неподалёку растущими травами, пинты пенного напитка. Харчевница испепеляла взглядом стройную милашку, не было понятно, что доставляло больше неудобств женщине — Гюнтер, который перестал проявлять к ней малейшие признаки интереса или разница в сто фунтов и сорок лет.

Блондинчик присел на из неоткуда взявшийся табурет, положил подбородок на сплетённые пальцы и вцепился взглядом в Эртура, мирно хлебавшего поданные яства.

Парень начинал действовать на нервы. «Охранять Гюнтера и телегу от неприятностей, а не создавать их, тогда я получу увесистый мешок с монетами, — напомнил себе наёмник».

— Красивое кольцо, — обратился к нему блондин, ухмыляясь, — снял с кого?

— Нет.

— Конечно, не так просто снять такое колечко. — Он приблизил своё лицо, опёршись на локти. — Думаешь, я не знаю, что значит этот белый крест на ониксе?

— Это перстень, — ответил Эртур, вытираясь рукавом.

Блондин отодвинулся, скрестив руки на груди. Подозрительно. Гюнтер и рыжая девка смеялись. Стало заметно, что извозчик-таки избрал свой путь — подвинулся ближе. Эртур недоумевал. Может, суккуб? В детстве он слышал истории про суккубов от отца. Они даже пытались вызывать их с соседскими мальчишками. По глупому ритуалу, который, как оказалось впоследствии, придумал Ут — недалёкий шалопай, что ростом в пятнадцать лет достигал шести с половиной футов. Эртур завидовал ему — тогда он был коротышкой.

Но дорос до своих шести, когда совсем повзрослел.

Песенка и нечто, что он узрел за углом разрушенной халупы, всё никак не лезли из головы. Он всё думал, как вообще к такому относиться, можно ли это порубить мечом? Может привиделось в темноте чего… все эти существа, о которых в ночи рассказывал дядя, неужто они и впрямь топчут с ним одну и ту же землю? За годы в Белом Кресте он уверовал, что самый страшный монстр — человек, а человека можно убить.