Бездомный в другом мире

Спустя время, твари вновь стремились вперед, и требовалось регулярное пополнение армии, чтобы противостоять общей угрозе.

Теперь же у нас был самый настоящий шанс разбить врага. По крайней мере, наши командиры в это верили. Ничего другого не остается, когда годами терпишь поражение. Даже малый шанс на победу воспринимается как чудо.

Я-то уже ни во что не верил, плавно сходя с ума.

Болезненные стоны сотрясали палатку. Слизь разрушала организм, обрывая ткани и деформируя мышцы. Яд с клыков твари, проникая в организм через раны и мелкие ссадины, мучительно расправлялся с жертвой.

Во многих отрядах существовало негласное правило, что если кто-то из них заразится, то страдания больного обрывают. Так лучше, чем медленно сходить с ума, продлевая агонию. И хорошо, если он находился без сознания, в противном случае больной умолял о смерти, которая была ему избавлением. Тогда самый старший в отряде, согласно традиции, быстрым движением руки отправлял несчастного на покой. В нашем случае, эта роль принадлежала Талдору.

***

Когда наступил рассвет, я так и не пришел в себя. Помню лишь, что все глубже проваливался в темноту, путаясь в сотне протянутых лап, обмазанных слизью. Она обжигала, раз за разом, не давая вздохнуть. Я кричал, молился, плакал, но боль не прекращалась. Казалось, что так продлится целую вечность. Время остановилось, замедлились секунды, превращаясь в нескончаемый поток брани и вздохов. Я и сам уже был готов прервать страдания. Но сил, чтобы дотянуться до оружия, не было.

Иногда я продирал глаза, едва осознавая происходящее. Возле меня оказывалась либо Кэтрин, заботливо вытиравшая со лба пот, либо Талдор с Олафом. Первый приподнимал мою голову, чтобы напоить крепким чаем, ненадолго приводившим в чувство, а второй спрашивал, впишу ли я его в завещание и много ли у меня нажито. Святая наивность! Долгов в новом мире не было, что уже достижение. Не считая тех, что я нажил в таверне, за что и отправился в долговую тюрьму. Своим вступлением в отряд я их благополучно списал, а потому не считается.

Я был чист перед законом, и умирал не должником. Для меня уже прогресс.

Слабая улыбка проступала сквозь слезы, и гном ободряюще похлопывал меня по плечу. Каждый из них твердил, чтобы я продержался еще немного и скоро мне станет легче. Но легче не становилось. А сколько это «немного» было по-прежнему непонятно.

В детстве, когда у меня повышалась температура, не дай бог до тридцати семи градусов, я звал маму.