Коммандер. Книга 2

Вот, взгляните на доску!

Я тем временем уже понял, в чем причина затруднений. На доске сиротливо стояли два короля, остальные фигуры уже были «побиты» и, аккуратно выстроившись по ранжиру, окаймляли доску, как зрители на судебном поединке.

— У нас осталось две главные фигуры, и мы не знаем, что делать. Не соблаговолите ли вы просветить нас по этому вопросу?

Сказать, что я был разочарован — это ни сказать ничего.

— Это «ничья», господа. Никто не выиграл и никто не проиграл. Короли раскланялись и разошлись, а потом их убили соседи!

«А для меня это — поражение.

— Отчего же их убили? — удивленно спросил барон, впервые произнеся хоть что-то в моем присутствии.

— У них не осталось никого, кто мог бы их защитить. Разве соседи смогут упустить такой случай?

Секретарь Томас, стоявший за спиной барона, вдруг сделал страшные глаза. Я осекся, только сейчас поняв, что сморозил бестактную глупость. Получается, я осуждаю герцога Лихтенбергера, что собрался напасть на Виссланд, воспользовавшись внутренними беспорядками южного соседа.

— Простите, сударь, — барон, глядя на меня, почесал свою светлую шкиперскую бородку. В рыбьих глазах его появилось что-то похожее на интерес. — У нас с Виттелем возникли справедливые возражения против правил этой игры. Разве достойно придать такой сильной фигуре, как королевская особа, столь слабые атрибуты? Рядом с ферзем он смотрится беспомощным! Не является ли это умалением королевского достоинства?

Вот у вас тут вопросы, е-мое.

— Ваша милость, игру эту придумали далеко на востоке. Право, я не знаю точно, почему тамошние мудрецы признали за главной фигурой шахмат столь ограниченные возможности. Но, рассудив справедливо, спросим себя — а чтокороль может без верных слуг? У нас говорят: «короля играет свита». Лишь власть над людьми дает ему те возможности, коими он наслаждается в жизни; если же верные вассалы покинут его, то сам по себе он немногим сильнее обычной пешки.

Герр Томас, стоявший рядом с герцогским сыном, опять изменился в лице, укоризненно выпятив губы. Тут только я понял, что мои слова можно воспринять как грубость. Как будто я укоряю барона за то, что он меня не нанял. Может, мне вообще заткнуться?

— Как, говорите, называется игра? «Шахмат»? — спросил комтур Круммель.

— Да. Первый удар — «шах», а когда дело доходит до мизерикордии, то это — «мат».