Возгарка I

Но не позволил им умереть и, пока тучи воронья пировали на раненых, его магия сохраняла им жизни. До самого конца. Они чувствовали, как им выклёвывают глаза, отрывают куски губ и языки, копошатся клювами в потрохах…

В ту ночь великий герцог славно накормил своих пернатых слуг, а вести вселили ужас в сердца его смертных врагов и уважение — в бессмертных. Нет, пиетет среди них он снискал не за жестокость — этого качества в любом старом кровососе найдётся с избытком, — но за чародейское могущество.

Удерживать тысячи раненых на грани смерти и не дозволять пересечь черту, невзирая на чудовищные ранения — искусство, достойное самого Сигизмунда.

Вальдемар не позволял смерти приблизиться к ним, и лишь когда нечему стало кричать и чувствовать боль, отдал их души тёмной богине, дабы та низвергла своих хулителей в пропасть. В народе они получили известность, как три тысячи мучеников — заодно появилась всем хорошо известная присказка.

И вот, спустя всего год после тех знаменательных событий, Брэнский Потрошитель посмотрел на меня.

— Поздравляю с обретением бессмертия, — сухо сказал герцог, а его длинные пальцы с безупречными ногтями сцепились в замок поверх столешницы. — Ты присаживайся, мой мальчик, нам нужно побеседовать.

Я одёрнул полы богато расшитого кафтана, расстегнул пуговицы и опустился в кресло перед столом дяди. Отец к этому времени был уже мёртв, так что, как не горько признавать, его роль во многом действительно взял на себя Вальдемар.

— Ты напуган, я погляжу, — произнёс он всё тем же скупым на эмоции голосом. — Уже освоился со своими новыми возможностями?

Я неуверенно кивнул.

— Ментальное доминирование применяешь?

Моя голова снова качнулась вперёд.

— Да не робей ты так, я же тебя не съем, — его губы иронично изогнулись, чуть приоткрыв резцы, а глаза блеснули сталью. — Ты ведь больше не входишь в число съедобных существ, верно? Немного жаль, что наша династия так бесславно пресеклась, но что поделать? Зато мой племянник успел насладиться солёной водой, почувствовал всю красоту и силу океана.

— Дядя… — хрипло выдавил я.

— Нет, Рихард, даже не смей, — поднял он руку в повелительном жесте, а затем откинулся к резной спинке кресла. Его пальцы снова отстучали дробь. — В случившемся есть и толика моей вины. Я слишком многое тебе позволял.