Время орка

Арбалетчики, сторожившие выход из шахт, уже подняли огромные деревянные заслоны, отгораживавшие подземные лабиринты от мира поверхности. Эдуард не знал, был ли это единственный выход из тоннелей. Всякий раз их вели наверх разными маршрутами, так что запоминать их было бесполезно.

По мере того как невольники приближались к сияющему просвету, их привычные к тьме глаза начинали слезиться и болеть. Многие вовсе закрывали их, шагая вслепую. Многие, но не Эдуард. Он радовался свету, превозмогая боль, купался в нём, чувствуя, как с каждым лучом к нему возвращается частичка его прежней жизни.

Заметив мечтательное выражение на лице напарника, Ярви сильно дёрнул сковывающую их цепь.

– Не зевай, парень.

Они вышли во внутренний двор старой крепости, которая давным-давно была превращена в тюрьму. Врата в тёмный мир отчаяния и страданий. Сколько людей, миновавших этот двор, так и не увидело солнечный свет? Сколько сгинуло здесь?

Тут и там на стенах и дозорных башнях виднелись силуэты стражей.

Как и сама крепость, они чётко выделялись на фоне заснеженных гор и затянутого облаками неба. Их было не так много, но, случись что, эти люди без труда перебили бы всех заключённых, находившихся во дворе.

Стражи Гнезда Олофа не отличались приятным нравом и широтой взглядов. В этом далёком, забытом всеми месте люди, как правило, оказывались не от хорошей жизни, однако Эдуард никогда не винил их за жестокость. Он понимал, что заключённые, которых они охраняют, большей частью были настоящими чудовищами.

Насильники, воры, разбойники и убийцы понимали лишь язык силы и подчинения.

Снаружи, как всегда, было холодно, но небеса будто сжалились над несчастными, решив не осыпать их снегом в этот долгожданный день. Под ногами скрипел низкий деревянный помост, сколоченный для того, чтобы босые заключённые не отморозили себе пальцы, ступая по ледяному камню.

Впереди послышался грохот поднимающейся герсы, массивной деревянной решётки, скреплённой стальными скобами, которая перекрывала проход через крепостные ворота.

С тех пор как крепость стала каторгой, тяжёлые и неудобные створки, лишённые запирающего механизма, сняли, оставив лишь эту конструкцию, призванную не столько сдерживать внешних захватчиков, сколько не выпускать тех, кто находился внутри.

Шум шестерней, валов, цепей и противовесов мучил бы любое человеческое ухо, но для заключённых этот звук был приятнее самой изысканной музыки.