Старый рыцарь

Но, быть может, Фолкмару только показалось, что он говорил громко — просто таверна стала лучше слышать. Так, все услышали, что нет ничего лучше после битвы, чем сладкая женщина в постели. Впрочем, все это знали и без поучительных речей. У этого болтался меч на поясе, хотя у других Фолкмар оружия не заметил. Он оглядел Бордовея и его спутников, когда те проходили мимо него снаружи. Тогда Фолкмар спрятался в темноте и дал волю своим глазам — темнота придавала смелости даже тем, кто предпочитал не нарываться на неприятности.

— Они тянут руки не к кружкам, а к моему подолу, — возразила Бриджит, но все-таки взяла ношу. Когда она отошла от стойки, отошел и Фолкмар.

Он занял место в темном углу, на месте для одного. Здесь никого не было, и старик обрадовался, что нашел его. Фолкмар переступил через лежащего на полу вояку. Мужик свалился прямо с того места, которое он занял, сразившись в неравном бою с бутылкой крепкой браги. Быть может, со временем он ляжет рядом — Фолкмар обещал себе подумать над этим.

Наблюдать из тихой темноты оказалось не такой уж непосильной задачей — в конце концов, этот навык он оттачивал много лет. Будто ничего и не поменялось. Рыцарь снова оглядывал таверну, пропуская мимо ушей обрывистые разговоры, только сейчас за эту работу ему не платили и медяка. Фолкмару повезло, что он столько лет провозился в кабаках. Последний владелец даже не скрывал, что взял его из жалости.

— Дорена Кусаку поставили против Кайла, а Прейт пойдет с Иветтом биться, — мельтешило на обочине его слуха, — У Иветта тяжелая рука, но и живот такой же тяжелый.

Сомневаюсь, что он одолеет Прейта, если тот примется скакать вокруг него.

— Для этого сначала выбить его из седла, а это сделать не так-то легко. Прежде чем Прейт начнет порхать, у него поотрывают крылышки. Видели, какой он тощий? Я могу зажать одну ноздрю и сбить его соплей на ходу.

На последних словах мужчина с засаленными от пота русыми волосами важно поднял кружку и так же важно сделал большой глоток.

Такие преувеличивали свои заслуги и так же преувеличивали чужие промахи. На веку Фолкмара это оказывалось оправданным лишь единожды. Но этот знаток дел совсем не был похож на Вейдаля Трудягу — рыцаря, имевшего на своем языке столько же хвастовства, сколько и пышных побед.

В компании за ближайшим столом сидел только один, кто не вел речей. Он молча сидел и набивал щеки горячей яичницей с кусочками репы и пучками петрушки сверху.