Мародёр

Если завтра он не сможет работать, я прикажу его убить, дармоедов император кормить не любит и не будет.

— Благодарю тебя, — я, стоя на коленях, поклонился.

— И снова не спеши, — губы халкана растянулись в улыбке. — Ты же понимаешь, что кормим мы вас, отбросов, не просто так, каждый должен выполнять норму и если он останется здесь, ты должен сделать две. За себя и за него. И не меньше. Норма должны быть выполнена.

Я закрыл глаза. Двойная норма. Двадцать полных кулей пыли. Двадцать кулей из почти выработанной шахты.

Последний раз норму удалось сделать больше десяти дней назад. И это удалось не мне. Парню повезло, он случайно нашел жилу. Мне так не повезет.

Я взглянул на улыбающееся, довольное собственной шутке, лоснящееся от жира лицо халкана и снова закрыл глаза.

— Не соглашайся, сынок, — в стопу мне спились костлявые пальцы старика. — Не соглашайся, ты столько не сделаешь. Пусть уж лучше умру. Не губи себя.

— Я согласен, — кивнул я.

— Вот и отлично, — улыбка на лице халкана стала шире.

— Я прикажу выдать тебе новое кайло и запас камней огня. Но я запрещаю тебе выходить из шахты, пока у тебя не будет двадцать кулей. Полных кулей! Если ты выполнишь норму, я позволю старику жить, а вы оба сможете провести ночь у костра. У большого костра. Но если ты меня обманешь, если ты меня подведешь, и не выполнишь норму, тогда вы умрете оба. Ты меня понял, раб?

— Я понял.

Я опустил глаза в землю. Выдаст он новое кайло, как же, дождешься. Даст старое и сломанное и камней штуки три в лучшем случае.

А их мне и до полудня не хватит.

— Посиди, отдохни, наберись сил, они тебе сегодня понадобятся, — халкан повернулся к надсмотрщику. — Выдай ему лучшее кайло, камни я сейчас принесу сам. И смотри, чтобы кайло было действительно лучшим! Не обмани меня! Или вернешься в шахту. Ты же помнишь, как там внизу.

Надсмотрщик помнил. Он поднял дрожащую руку к шее и прикоснулся к рабскому ошейнику. Когда-то он был одним из нас, и вместе с нами спускался вниз, но проявив жестокость, заслужил право издеваться над вчерашними собратьями по рабскому ошейнику.

Ничего. Ничего, оно к нему еще вернется. Все возвращается, я знаю это. Но не знаю откуда.

Я сел у камня, привалился к нему, ощущая голой спиной его прохладную шершавую поверхность. Закрыв глаза, попытался заснуть, но спасенный мною старик не позволил. Он подполз ко мне и, ткнувшись лицом в грязные, огрубевшие стопы, запричитал, благодаря за спасение его никчемной жизни. Я не слушал его.