Князь лавин

Почему он до сих пор не занял более высокое положение в куаньлинском командовании, представлялось Илуге странным. В конце концов, именно этот человек выиграл битву за перевал Тэмчиут.

В сумерках они подъехали к перевалу совсем близко. Куаньлины раскинули лагерь быстро и согласованно. В отличие от стоянок степняков, они почти не переговаривалиь между собой. Не слышно было привычных слуху Илуге шуточек и раскатов смеха, добродушной перебранки и веселого гомона - тех милых сердцу Илуге моментов, которые превращают предстоящий поход в удовольствие при одном лишь воспоминании.

Куаньлины молча и ровно растянули свои легкие полотняные палатки, выстроили в шеренгу стреноженных лошадей. Дали палатку и пленникам, не утруждая себя, впрочем, объяснениями. Илуге с Баргузеном, стиснув зубы и мрачно глядя друг на друга, натянули полотнище на колышки и заползли внутрь: после вчерашней грозы на плоскогорье было прохладно и влажно, и Чиркену требовалось сменить повязку.

Илуге лежал без сна, отчитывая время ударами сердца.

Время перед рассветом - лучшее для побега. В голове его бессвязно кружились какие-то совершенно несущественные мысли, тело же, напротив, чутко реагировало на каждое движение, каждый шорох.

Баргузен лежал тихо и ровно дышал, но Илуге чувствовал, что он не спит. Чиркена к вечеру залихорадило, темный румянец лег на его скулы, губы растрескались. Скоро придется встать, чтобы напоить его. Илуге вообще сомневался, что тот сможет выдержать дорогу.

Время тянулось медленно, как густая черная смола. Постепенно все звуки в лагере куаньлинов утихли, откуда-то начал раздаваться могучий размеренный храп. Вот кто-то явно ткнул выводившего рулады воина в бок, потому что послышалось какое-то невнятное хрюканье, все на какое-то время стихло, а затем возобновилось опять.

Поднялась луна, желтая, как старый сыр. На плоскогорье было удивительно тихо, - должно быть, все живое, еще не прийдя в себя после страшной бури, схоронилось где-то выше в горах или заползло под камни.

Илуге лежал без сна. Почему-то ясной решимости, за порогом которой остаются все сомнения, не приходило. Против всякого здравого смысла, он колебался. Инстинкт внутри него вопил, что ему следует бежать, что слово, данное им врагу, ничего не значит. Но Илуге уже сейчас знал, что, сделав это, он навсегда унесет с плоскогорья Танг чувство стыда, которое потом будет разъедать ему душу.