Что останется после

Она помнит только ком в горле и солёный вкус во рту. Она плакала тихо, пряча лицо в мамину юбку. Нельзя плакать по жертвенным провидицам. Она думала о том, что поэтому, вот поэтому земля, на которой они живут, красная. А у мамы было такое же каменное лицо, как сегодня.

Она хотела бы утешить её, сказать, что сильнее, чем Мирин, что она станет частью Триады и останется живой — и почитаемой в Храме почти наравне с Богами, ведь те говорят устами провидиц. Только вот она не уверена, что сильнее. И ей очень, очень страшно.

Она почти не дышит от страха.

Сердце стучало в ушах так сильно и громко, что она не сразу услышала пение. Чем ближе к Храму, тем громче. И светлее. Стены каньона заплясали калейдоскопом света и теней. Ещё шаг — и стены оборвались, и она оказалась на широкой площади перед Храмом, инстинктивно вцепившись в мамино платье — словно так и осталась тем плачущим пятилетним ребёнком.

Зрелище было и впрямь волшебным. Храм, вырезанный прямо в скале, расцветал всеми оттенками оранжевого и чёрного, освещённый светом мириад свечей, расставленных всюду на площади — на земле, на специальных подставках, в естественных нишах скал.

Свободной оставалась лишь узкая дорожка, ведущая ко входу в Храм — чёрному провалу между огромных колонн.

И чёрная река, за которой она шла, превратилась в вереницу празднично одетых и разукрашенных людей. Теперь они не просто шли — они плавно покачивались в такт музыке, они плыли, они танцевали. Может, они и правда радовались.

Конечно, ведь не все здесь умрут.

И вообще, не сегодня. Сегодня безопасный день. Счастливый день. Только глупое сердце всё равно бьёт рёбра изнутри, словно хочет сбежать — само, раз уж хозяйка не торопится спасаться.

Мама тоже пела и танцевала. И Кирин тоже. Они не должны показывать свой страх. И тем более — ненависть. Они ведь на пороге дома Богов.

Раньше всегда казалось, что от страха время замедляет бег. Но сейчас всё иначе. Оно скакало вперед резкими рывками.

Шаг — она на площади, огни бесчисленных свечей нервно колеблются от порывов мягкого, едва ощутимого ветерка.

Рука, сжимающая мамино платье, онемела, и это нагоняет ещё больше жути — она ведь должна танцевать, она должна отпустить…

Шаг — она в середине пути, голос дрожит в горле, вырываясь тем не менее ровным красивым потоком Священной песни. Руки и ноги дрожат от напряжения — но движения выходят мягкими, а танец — плавным. По площади медленно и незаметно блуждают тени — служители Храма, заново разжигающие погасшие свечи.