Звезда творения

Вы можете предаваться размышлениям об устройстве мироздания, и писать стихи, и не думать о том, что рядом с вами льется кровь…

– Что случилось? – спросил я, наполняя его чашу. 

– Дело в том… Война докатилась до нас, до Вагранского Рудника, хотя мы ведь так далеко от всех центров… Вчера пришел отряд большевиков – это те, кто устанавливает новую власть. Выволокли на площадь всех, кто имел хоть какой-то пост при прежней жизни. Человек десять, наверное. Бывшего управляющего рудниками, старика Никифорова… Управляющего заводскими складами… Жандарма, Александра Филиппыча… Хотя какой он жандарм? Обозы с приисков до железной дороги сопровождал… Меня вот тоже… Зачитали приговор и расстреляли всех там же, на месте, как бешеных собак.

Мне одному повезло, Тишка Осинцев слово замолвил. Близок он к новой власти… Странно, он же меня ограбил, он же и спас. Не то валялся бы я там, на площади, с дыркой в голове…

Порфирия передернуло, и он осушил третью чашу.

А Тихона надо будет наградить, подумал я. Он не Порфирия – меня спас, причем от больших неприятностей.

Весь мой план рухнул бы, если бы художник погиб…

– Успокойтесь, друг мой, – я тихонько похлопал моего гостя по плечу. – Выпейте еще. Ведь в конце концов все закончилось хорошо, не так ли?

– Закончилось?! – вскинулся Порфирий. – Ничего не закончилось, попомните мои слова. Отряд сегодня уходит. И кто знает, может, завтра к нам колчаковцы придут, те, с кем эти большевики воюют… Возьмут и так же выведут половину населения на площадь, а? Ведь брат с братом, отец с сыном бьются, Господи! А ненависть какая друг к другу! Разве это по-людски? Разве по-божески? Разве можно свою-то кровь проливать?

Я только плечами пожал.

Люди, одно слово! Люди все время воюют. Что мне до их войн? Что мне до их крови?

– Я знаю, как вам успокоиться, – твердо сказал я. – Вам нужно поработать. Напишите для меня картину. Я хочу видеть ее в своем доме, хочу наслаждаться вашим мастерством и образом свободы. Не той, за которую люди проливают кровь, – эта свобода ими придумана… Но за ту, которая вечна и пребудет вечно.

Нарисуйте мне Хаос, дорогой Порфирий.

Художник еще немного посидел у меня, наливаясь алым вином давно исчезнувшей земли. Но видно было, что мое предложение пришлось ему по душе. И то правда, человеку, побывавшему вблизи владений смерти, следует переключиться на то, что наполнено жизнью. А что более наполнено жизнью, нежели Хаос, вмещающий в себя все?

 Наконец он ушел, слегка успокоенный и полный планов.