Три тьмы

Еще с реки было видно, что все способные бегать, ходить и ползать - либо свободные от стражи - высыпали на стены.

Даг со своими ландверами не последовал за нами. Им нужно было собрать трофеи, главным образом оружие, и занять оборону у вала. Да и вал - его надо восстанавливать! Но для этого нужно, чтоб подошли горожане, укрывшиеся в крепости.

Кстати, что-то не приметила я в эрдском лагере рабов. А ведь эрды по большей части за рабами в набеги и ходят. Или попрятались все?

А потом стену королевской крепости предстали передо мной, и я перестала думать об этом.

Когда-то крепость, где я выросла, казалась мне самой великой и мощной в мире. Попав в Карниону, я убедилась, что это не так. Но пусть отцовская твердыня и не была такой красивой, как замок Лаодайн ( древняя бастида, за столетия нарастившая башни и стены), но и грудой камней, бревен и глины, как прочие укрепления здешних сеньеров, она не выглядела. Пожалуй, она единственная в королевстве Тримейн достойна была именоваться крепостью.

Эти стены, сложенные из огромных гранитных валунов, выдержали не один штурм. Башни, нависавшие над водой Трима, вмещали достаточно защитников, способных отразить атаки. А красота - да Бог с ней.

Ворота были распахнуты настежь. Хорошо, что у вышеуказанных защитников хватило соображения не лезть на свеженаведенную переправу -- иначе мы все рухнули бы в реку, и за последствия я бы не поручилась. Но как они орали, святая Айге, как они орали! Моя Триана уж на что привычная ко всяческому шуму, и то шарахнулась, и мне пришлось ее сдерживать.

Так они еще громче заорали, как будто я невесть какой подвиг свершила. И когда мы ступили на землю, окружили меня толкаясь и пытаясь дотронуться хотя бы до стремени. Триана фыркала и мотала головой, не иначе, принимала все это за продолжение боя.

Я бы на их месте не радовалась подмоге, а сетовала, что она так невелика. Хотя я уже на их месте…

Из-за этой толкотни мы продвигались медленной, но все же наконец въехали во двор. Отец ждал меня, стоя на высоком крыльце внутреннего двора.

Я увидела издалека, и у меня сжалось сердце. Скорее от радости, чем от боли. В пути я опасалась, что он совсем одряхлел, и как раз потому призвал меня на помощь.

Конечно, он постарел, стал совсем седой, и морщин у него прибавилось. Но доспех он носил без труда, и голова его была все так же высоко поднята, и борода, подстриженная ( не то, что у какого-нибудь эрдского конунга), воинственно торчала вперед.