Да, орки мы!

Я почувствовал, как начинают путаться мысли.

— Такое бывает. Ты поменялся, Ундзог. Сильно поменялся, — шаман растянул губы в жуткой улыбке, демонстрируя клыки.

Слепые глаза, затянутые бельмами, сверлили меня, будто заглядывая прямо в душу, хотя я мог поклясться, что он ничего не видит, это было заметно по движениям, по мимике, по направлению взгляда. Тем не менее, Гарул ловко управлялся со всем необходимым, по памяти, на слух или на ощупь.

— Удар в голову... — хмыкнул я.

— Орк получает по черепу каждый день, но не каждый орк меняется так резко, — его глаза превратились в узкие щёлочки, и мне стало не по себе.

Я только хмыкнул в ответ, но от сердца всё-таки отлегло. Хоть одержимым не объявляет.

— Как именно «так»? — буркнул я.

— Я слышал раньше про такое, — игнорируя мой вопрос, произнёс Гарул и снова швырнул собранную пенку в очаг. — Но это редкость. Мне об этом рассказывал мой дед, а ему — его дед.

— Не чувствую никакого благословения, — сказал я.

— Хан Бадгаз, говорят, тоже не чувствовал. Но оно было, — сказал Гарул.

Я похолодел. Знакомое имя.

— А до Бадгаза ещё кто-то был? — спросил я.

— Были, — кивнул шаман. — Редко. Бадгаз был последним. Давным-давно. Говорят, если орку отшибает память и он меняется, то это благословение духов. Я рад, что и в нашем племени появился такой орк.

А уж я-то как рад, просто словами не описать, прыгаю от восторга.

От запахов и ароматов меня потихоньку начало обносить, голову слегка закружило. Будто я с непривычки просидел в сауне дольше необходимого или перебрал с кальяном. Во рту пересохло, и я беспрестанно облизывал губы, пытаясь хоть как-то облегчить своё состояние. Жутко хотелось пить, но я не рисковал пить незнакомые снадобья шамана. Я подозревал, что это от запахов булькающего варева в котелке, но сам шаман, казалось, чувствовал себя прекрасно.

— Я, пожалуй... Пойду, — выдавил я, с трудом удерживая себя в сидячем положении.

— Ты ведь, наверное, о многом хотел меня расспросить? — улыбнулся Гарул.

— Потом, — сказал я.

Завтрак рвался наружу, подкатывая к горлу. Самое неприятное здесь было то, что я не понимал до конца, что происходит.