Первый ученик

Она не могла не чувствовать его взгляд, он видел это по неестественно прямой спине, по дерганному повороту головы, по тому, как она старательно избегала смотреть на него, пока Игрок и Самарский рассказывали.

Была очень малая вероятность того, что Шаров соврал, свалил вину на ту, которая не могла защитить себя, не могла возразить. Сам все это придумал, сам подкинул Насте в комнату пустой куб, который нашли следователи. Но сейчас, глядя на Лису, на то, как она вздрогнула, когда Леха произнес фамилию четверокурсника, Макс понял, что Шаров сказал правду, но разозлило его не это.

Разозлил его страх, то, что она боялась взглянуть ему в лицо.

– Вот такие дела, – закончил рассказ Игрок. – Карту нам могли принести пацаны, Кукушкин или Макаров, правда, я не понимаю, зачем прятаться, зачем посылать ее Максу.

Ильин наклонился, поднял брошенный на пол вещмешок и вытащил из него карту. Ту самую, грязную и мятую, но без порванного края, с синим штампом и подписью Куратора.

– Не знаю, что прислали Грошеву, но моя карта со мной, – он передал бумагу Самарскому.

– Я бы решил, что Леха все это придумал, шуточка как раз в твоем стиле, если бы вы сами здесь с нами не сидели, – Пашка подумал и все же убрал ракетницу в кобуру. – Ладно, раз вышки нет, то подождем.

– Я хочу домой, я хочу домой, – стала повторять Вика, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Скоро будешь, – пообещал ей Пашка, посмотрел на дыру и спросил: – Там есть, где закрепить веревку?

– Бесполезно, – ответил Игрок. – Торф не выдержит твоего веса.

– Я спросил не об этом.

– У подножия холма росла береза, – протянул Игроков. – У вас есть веревка?

Вика перестала всхлипывать и подняла голову.

– Была, – подал голос Чуфаровский. – В рюкзаке у Гальки.

– И где она теперь? – спросил отличник.

– Там же, где и Котова. Под завалом.

Как и сказала Вика, ноги в ботинках торчали из-под камней. От осознания того, что это человек, что еще совсем недавно это была Галька-хохотушка, стало не по себе. Макс досчитал до пяти и заставил себя подойти ближе.

Котова никогда не относилась к числу его друзей, к ним мало кто относился. Она также не выносила его, как и остальные, бывало, высмеивала, но почему-то сейчас это уже не имело значения.

Наверное, что-то изменилось, прежде всего, в нем самом. Нет, он никогда не станет примером для подражания, как Самарский, душой компании, как Игроков, или любимцем профессоров, как Ильин. Но здесь и сейчас в этой пещере он впервые не чувствовал одиночества.