Сражайся, защити...

Крайне глупо было сейчас делать акценты на словах и пытаться «винить» этот черный сгусток, витающий в воздухе, ведь мне с самого начала не следовало хоть сколь либо адекватно относится к одному из тех, кто вообще породил весь этот бредовый цикл, внутри которого я оказался заперт. Однако та история, что он рассказал...

— Меня и самого особо не тянет, — своим меланхоличным выражением этот нелепый пришелец вдруг прервал меня на мысли, при этом сделал это так, словно говорил, что ради неё весь этот фарс и устроил. — Но всё же рассказать вам о том, ради кого я здесь вас собрал, я не могу.

Ибо, как по мне, он — один из сильнейших на службе кубов. И виноват в этом лишь я...

Бледная пустошь, пульсирующая, словно живое существо. Коим она и была. Только вот мы, своим невооруженным взглядом могли видеть лишь его кожаную оболочку: отдельные волосинки на ней превращались для нас в витые черные деревья, возвышающиеся до небес, поры становились провалами и ущельями, а «дыхание» гулом проносилось по нему словно землетрясение.

Но было посреди этой пустоши и её поражающих все наши органы пейзажей одно место, что разительно выделялось на фоне остальных. Выделялось своим отсутствием всякой жизни. Будто бы это был отмерший участком кожи на покрове данной могучей божественной твари. Уголок боли, истерзанный глубокими ранами, кровь из которых формировала реки, а безликие трупы формировали на нём горы.

И в самом центре этого пугающего края восседал его единственный владыка, что в будущем мечтал превратить все «земли» вокруг в подобное мрачное пятно, что будет видно из самого космоса.

Единственное «настоящее», «наше» дерево, что своими корнями, казалось, впилось и питалось окружавшими его безжизненными телами, изогнулось, дабы сформировать для своего главного благодетеля удобную скамью, а далее прорастало, формируя грозную крону, золотой слепок в форме которой послужил бы идеальной короной.

Я не понимал, как меня вообще занесло сюда. Мне было так здесь так некомфортно и неуютно, что былое замкнутое пространство внутри любого из куполов, внутри которых мне довелось быть заточённым, показалось бы солнечным лугом с поющими по углами единорогами и радугой.

Дрожь пробирала всё тело и не давала сдвинуться. А потому мой взгляд был вынужден быть прикованным к той одинокой фигуре, что царствовала здесь.

— «Всё тело истерзанное былыми шрамами, а также кровоточащее нынешними, вызванными вонзёнными в него орудиями чужого жгучего гнева и ослепляющей ярости.