Страж

Улицы были пустыми и пахли, несмотря на свежесть, все так же едко и неприятно. Страх никуда не исчез. Лишь спрятался в закоулках, пережидая ненастье. Пока я добрался до постоялого двора, из меня можно было выжать пару морей, и еще останется на несколько больших озер.

Когда я вошел внутрь и колокольчик звенькнул, привлекая внимание хозяйки, я сказал ей:

– Горячей воды, горячего вина, сухих полотенец и какой‑нибудь еды. Все принесите в комнату.

Она наконец‑то увидела звездчатый сапфир на рукояти кинжала, ее глаза округлились, и женщина разом повеселела:

– Сейчас все будет готово, господин Людвиг.

Вот так всегда. Часть людей боится таких, как я, из‑за нашего дара видеть и уничтожать вольные души. Часть ненавидит. Но когда какая‑нибудь озверевшая душа начнет вредить живым или еще что‑то случается – я сразу становлюсь желанным гостем. Впрочем, чести ради, надо сказать, что большинство разумных людей относится к стражам душ вполне спокойно. В отличие от тех же Псов Господних, мы стараемся приносить как можно меньше проблем.

Оставляя за собой огромные лужи, я вошел в комнату. Здесь кое‑что изменилось. Проповедник валялся на моей кровати и слушал, как дождь барабанит по подоконнику. А за столом сидело Пугало. Оно подняло на меня взгляд, кивнуло и не проронило ни слова. Быть может, не хотело разговаривать. А может, не умело. С одушевленными никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Хозяйка вместе с юной дочкой принесла мне полотенца и воду, конечно же не заметив других своих «постояльцев».

– Даже не думай, – сказал я ему ровным тоном.

Оно помедлило, опустило плечи, признавая мое право давать ему такие приказания, достало серп и начало очищать его от ржавчины. Я был рад, что мы решили кое‑какие вопросы сразу.

Пока я менял одежду, вытирался и приводил себя в порядок, принесли еду.

– Почки, – сказал Проповедник мечтательно. – И фасоль с томатами.

Я отстегнул пояс с тяжелой пряжкой, бросил его вместе с кинжалом на кровать и пересказал им разговор в ратуше.

– Я ничего не чувствую, если ты к этому, – поднял руки в обезоруживающем жесте Проповедник. – Видит Бог уже девять лет, совсем ничего.

Он рассмеялся, довольный собственной, неказистой шуткой, затем стал более серьезным и, размышляя, протянул:

– Все это, конечно, странно, Людвиг, но души могли уйти по множеству причин.