Медведка и конь Табуретка

Тот, в сумраке, споймал неожиданно ловко.

— На-ка вот, прикрой жилы. Если рвать полезут, пусть для начала пасть обожгут.

— Крапива горячая? Затейно придумано.

Дальше двигались с подсветом — совсем тихим, чтобы не манить. Веская тишина стояла, такая хрупкая, что Черема свое дыхание слышала. Медведка щетинки топорщила, а как путь лекарец держал — про то ловея не спрашивала.

— Шарвары на тебе крепкие, сапоги бумазейные, куртак с исподу алый, да наметка синяя. Видать, у Князя ты любимая отроковица?

От тихого, вдумчивого голоса Черема даже вздрогнула.

— На что тебе, лекарец? Лишнее спрашиваешь.

Вайда рассмеялся негромко.

— Обидеть не хотел. Не серчай, дева. Князь не первый вершок, который к своему столу зовет, но ты первая дева, которую за мной послали. Гадаю, к худу или к добру.

— Князь строг, но справедлив, — сказала на то Черема, — выправишь его, отблагодарит. А ты выправишь. Видала я твои бумаги, хороший ты лекарец.

Вайда на это почему-то опять засмеялся, словно Черема его не хвалила, а шутила.

— А худое замыслишь, голову сыму, — предупредила, супя брови.

— Сперва свою убереги, — вздохнул Вайда, — в Кувырок-то.

Вывел их кривой Кувырок к изгибу реки. Реки непростой, Каменки, что текла-шуршала гранитными окатышами и булыжником, ломала все на своем пути. Знала ее Черема, видала, только раньше текла она за два дня пути. А нынче вон как завернуло.

— Переправу ладить надобно, без оной штурмовать смысла нет.

— А вброд?

— Нет у нее брода, всюду сильна, — отозвалась Черема.

Скрежетала река, ползла сквозь ночь, как сколопендра. Медведка и та пятилась. Топорщила щетинки. Только конек у лекарца спокойно стоял, подмигивал синей искрой.

— Из леса если?

— Лес заест.

Думала Черема, только не шло в голову ничего путного. Река широка боками, скотине ездовой ноги перетрет, самих перемелет. Никак нельзя.

— Вдоль давай. Кувырок завел, Кувырок и выведет.

Только стронулись, прошли всего-ничего, реку из глаз не выпуская, как заволновались височные кольца, обозначили движение впереди.

— Что ты, волчья сыть, — проворчала Черема, но из ножен кость вынула.

И вовремя. Шел к ним вприскочку зверь-не зверь, человек-не человек, а так, слепное диво. Множество. С рук на ноги колесом перескакивало, пело разными голосами. Вспомнила Черема. Кодекс Дивия эту напасть как швец-жнец определял, от встреч с ним всячески опасал.