Шумному Богу молиться

Оказавшись у «алтаря» – наковальни, Мирон смотрел на нее. Будто на что-то живое, не зря верхняя часть наковальни называется «лицом». Каждый кузнец с особым трепетом относится к поверхности «лица». И тогда она ответит взаимностью. Помогая сделать каждую ковку произведением искусства и красоты.

– Чем больше всматриваешься в зеркало, тем вероятнее там увидеть незнакомца, – крайне неожиданно прозвучала фраза вошедшей в мастерскую жены Мирославы. – Что случилось, родной мой? О чём задумался? Что вновь беспокоит твою душу? – она по-матерински подошла и обняла со спины, прижала и прижалась.

Мирон не знал, что ей ответить. Переживания роились в его душе.

Спустя пару минут лечебных объятий, Мирон, конечно же, всё рассказал жене. Но ее реакция была предсказуема:

– Если чувствуешь, что должен – значит делай! Раздумья могут привести к сомнениям, а это в свою очередь – к поспешным и заведомо неправильным решениям. Мы же будем молиться за тебя, – с этими словами Мирослава покинула кузнечную мастерскую.

Мирон погасил свет и зажег старую керосиновую лампу. Она сильно коптила, источая зловонный запах. Как ни странно, именно это распад горения ему нравился, он ощущал себя в роли шамана-ведуна, который мог общаться с духами и повелевать стихией. Он держал в руках игровую доску «Девять пляшущих мужчин», ставшую для него особым тотемом. Культ, которому могут поклоняться народы. Внутренний голос внемлил. Он пытался найти истину. Керосин, выгорая, стимулировал, отправлял в подсознательные тайники памяти.

Он представил себя скандинавским воином или богатым предпринимателем, плывущим через полмира к берегам Киевской Руси. Торговцы привезли эту странную игру. «Первые ее обладатели, которые впоследствии и нарекли ее «мельницей», видимо, вложили в предмет свой сакральный смысл, иначе зачем нужно было отходить от общепринятого называния?» – томно размышлял Мирон.

Реликвия в виде керосиновой лампы непроизвольно начала осуществлять трансфер сознания Мирона в царство морфея, в сон…

Последствия отравления и пребывания в коме до сих пор сказывалось на его эмоциональном и физическом состоянии.

Мирон положил руку на игровую доску, а сверху склонил голову. Пламя в лампе не дрогнуло, оно не вмешивалось, держало нейтралитет: «Обогреть, либо сжечь!»

Как сказал великий писатель Виктор Гюго, «не всякий огонь есть свет. Ибо свет – истина, а огонь может быть вероломным. Вы думаете, что он освещает, а он испепеляет».