Сто одна жизнь. Пешка.

Собственно вещей у меня не было, но Клара умудрилась свалить на кровать горку каких-то тряпок и вещей, о наличии которых я даже не подозревал.

— Чего стоишь? — рявкнула она. — Синемордого ищи!

Горди я нашел в его комнате спящим. И судя по выхлопу, висящему в комнате, пьян он был не сильно. Раньше, глаза начинали слезиться еще на подходе, а теперь я вполне смог стоять даже внутри и платочек мне был не нужен. Я тронул его за плечо. Он лениво промычал что-то нечленораздельное. Я потряс его сильнее.

— Мур? — глаза Горди слегка приоткрылись.

— Чего тебе, Мур.

На удивление речь его была членораздельна, язык не заплетался, он не икал, и не вставлял в слова лишние звуки.

— Клара говорит, что надо срочно уходить.

— Вернулась? — гаргул повернулся на бок. — И где она была? Не важно. Чего ей вдруг приспичило?

— Не знаю, но она в панике.

— Это ей свойственно. Паника у женщин явление нормальное, — философски заметил Горди. — А для Клары, так вообще основная часть жизни, — он смачно зевнул — Не обращай внимания.

— Но она паникует. Сильно. Говорит, что Леди Рейра страшная женщина.

— Да какого хрена ж ты молчал! — Горди подскочил, подхватил лежащий на полу мешок, высунулся в окно и с облегчением выдохнул. — Ночь еще, это хорошо. Успеем уйти. Я унесу. Сколько смогу. Двоих тяжело. Ты в ногах поедешь.

— Это как?

— Увидишь! — злобно усмехнулся Горди.

Я ненавижу летать. Нет, на самолете еще можно, сидишь себе тихонько в мягком кресле и наслаждаешься видам за иллюминатором. Облачка разглядываешь, инопланетян ищешь.

Но лететь, когда твои плечи зажаты в мощных стопах гаргула то еще удовольствие. Мало того, что болтает из стороны в сторону, вызывая рвотные порывы, так еще это и элементарно больно. А еще холодно! Горди, мерзкий тип так усиленно махал крыльями, что меня обдувало со всех сторон. Разве что снизу не поддувало. А я одежкой обзавестись не успел, так и болтался в небе в гостиничных штанах и рубахе, через которую всем окружающим было видно все бегающие по моему телу мурашки.

Горди выдохся, когда мои зубы успели отбить несколько симфонических концертов собственного сочинения. И надо заметить, что композитор из меня совершенно никудышный. Что и подтвердили мои компаньоны, когда мы все же опустились на землю. Они смотрели, как я радостно бегаю по полянке, хлопая себе не чувствующими ничего руками по закоченевшим плечам, ногам, даже по голове. Не помогало. Я промерз насквозь, кажется, что даже кровь превратилась в лед.