Кодекс Посмертия

Не подходи. Ладно? Оставайся там. Я же тебя не трогал? Ну вот и ты меня не трогай. Я тут вообще ни при чем. Я просто шел себе мимо. Дай, думаю, посмотрю, как тут мой приятель Кэд? Мы же с тобой приятели? Я тебе пива наливал, помню. Ты потом еще облевался.

Так я его уговаривал и не верил ни единому собственному слову. И отступал с каждым его движением ко мне.

А он вдруг метнулся ко мне со скоростью, просто невероятной для человека, а я, с диким воплем подавшись назад, полетел кувырком с той самой лестницы.

Пришел в себя от чудовищной вони. Кэд нависает обрывками того, что у него осталось от лица, на меня сыплются личинки мух, и единственное, что мешало ему схватить меня, это то, что он стоял на собственных руках, согнув их в локтях и наклонившись надо мной, как жуткая разложившаяся птица.

Я ткнул ему в левую глазницу огонек в кулаке, конец твердого просмоленного фитиля с шипением вошел в нее и во что-то там уперся, в его соседней пустой глазнице замерцал угасающий свет.

Кэд зашипел, обрызгав меня какой-то мерзостью, откинул голову, сдернув глазницу с дымящего фитиля, и откатился, получив по облезшей башке разлетевшейся от гнили палкой.

Мэри растерянно глядела на рассыпавшуюся палку в руках. А я понял, что нам конец.

— Беги, дура! — заорал я, вскакивая и хватая ее за руку. Бросаясь прочь оттуда.

Уже совсем у выхода, там, где арочный проход был залит серым полуденным светом, ее руку в моей дернуло так, словно она там сзади за что-то зацепилась, да так, что руку ее вырвало из моей.

Я не оглянулся.

Я сбежал.

Я мчался, не чуя ног и встречного ветра. Выскочив на заполненные людом улицы, я не остановился. Я ощущал вонь на своем лице. Я не мог от этого убежать.

Я пересек наш округ, словно птицей перелетел.

Я одним прыжком взлетел на свой этаж в доходном доме, распахнул дверь в снятой каморке и захлопнул ее за собой на засов.

Тут было сумрачно, совсем как там.

Я замер, сорванно, неостановимо всхлипывая, метался взором по темным углам. Нет, тут никого не было.

Но от меня невероятно воняло.

Я сдирал с себя плащ и трико. Потом отмывал лицо застоявшейся водой из треснувшего кувшина. Потом сидел на топчане, на серой дерюге, заменявшей мне матрас, дрожа от холода и ужаса.

Это слишком, это чересчур. Я такое уже не потяну.