Нуониэль

Хотя, я вообще не припомню и одной победы благородного господина Мастелида на турнирах.

— Возможно, слава моего нанимателя не шагает впереди него, — ответил Вандегриф, — но он всё ещё остаётся моим сюзереном. Я не хотел бы доказывать вам благородство его имени в поединке.

— Стоит ли так беспокоиться, господин Вандегриф, — уже с улыбкой сказал Ломпатри. — С нами, за этим скромным столом, находится не менее благородный, чем мы с вами челов... Прошу прощения. Не менее благородное, чем мы с вами существо. Это господин нуониэль, мой спутник, и тот кому я обязан жизнью.

— Я рад, что вы не питаете ненависти к нелюдям. Однако я вижу куда больше благородства и достоинства в конях, нежели в тех, с позволения сказать, существах, которые живут за пределами Троецарствия, — ответил Вандегриф, поглаживая рог с медными оковками.

Дверь чуть с петель не слетела, когда Воська и Закич вломились в горницу. Воська тяжело дышал и глядел на всех выпученными от страха глазами. Закич тоже кипел от возбуждения, но старался не показывать этого. Он подошёл к лоханке с водою, зачерпнул оттуда деревянным ковшом и сделал несколько глотков.

— Тучи нынче, — сказал он. — Звёзд не видать — точно не скажу. А так где-то менее часу осталось до полуночи.

На дворе послышалась возня. За тусклым рыбьим паюсом на окнах показались лица крестьян.

— Ты что их приволок? — спросил Ломпатри, кивая на любопытствующих за окнами.

— Сами пришли, — невозмутимо ответил Закич. — Тут не каждый день рыцарские турниры.

— В таком случае, — сказал Ломпатри, — нам стоит начать незамедлительно.

— Не гоните коней, господин Ломпатри, — остановил его Вандегриф. — Если бы я желал вашей смерти, нашёл бы вас быстрее и сразился бы с вами в честном бою, ещё месяцев, эдак, семь назад.

— Разве это меняет дело?

Вандегриф не ответил. Он взялся за голову и погрузился в долгое раздумье. Затем он поднялся и прошёлся несколько раз до двери и обратно. Потом рыцарь приблизился к лоханке, зачерпнул оттуда воды, окатил себе лицо и затылок.

— Много бессонных ночей я думал о своей участи, — сказал Вандегриф, глядя в тёмную воду лоханки, тревожимую каплями, падающими с мокрой бороды.