Фаворский свет

Неужели мы можем быть людьми только на краю бездны?

Что будет дальше? Наверное, померкнет эта боль победы, как померкло Куликово поле и другие, и будут новые попытки найти подлинный народ, новое бессмертие.

А родина-мать кружилась над нами в балахоне ветров, угрожая кому-то грозно летящим мечом в поднятой руке, как богиня Кали.

* * *

Форум заканчивался скандально. Подготовленные программы и предложения большинством не были приняты.

– Как же так? – вдруг растерялся замминистра. – Мы же отметили недостатки, наметили верные ориентиры.

– Правды! – кричал Гурьянов, дежуря у микрофона в зале.

– Вы не можете придумать ничего нового, – поднимаясь в позе победителя, бесстрастно констатировал Олег. – Исчерпали себя. Это должно быть делом нового поколения реформаторов.

Замминистра боролся за свою должность, как за судьбу. Словно кроме карьеры ему ничего не светило – больше не умел ничего.

– Вы приезжие! Думаете, я не знаю, что подбиваете Черёмушки на противоправные действия? Вовлекли мою жену.

– Я тебе не жена, – крикнула Светлана, сидящая рядом со мной, и покраснела. Я ревниво смотрел на неё.

Олег, терпеливо выждав, когда закончится выплеск негодования, непринуждённо продолжал:

– Мы создали в Черёмушках общественный филиал антикоррупционного комитета, будем требовать ему полномочий. Круговая порука чиновников должна быть побеждена.

Снаружи за изгородью щитов омоновцев в шлемах рыцарей колыхалось море людей с плакатами. Кто-то кинул в омоновцев камень, и щиты зашевелились.

– Комплект посуды – защита от дубинок. Но кухонные ножи – ни-ни!

Она сказала мне:

– Завтра акция. Я должна быть с ними.

– Возьмёшь меня? – спросил Олег.

– Зачем это? Вы здесь посторонние.

Заканчивалась моя командировка. Вечером мы со Светланой подошли к её дому, с резными наличниками окон, как у других.

Встретила согнувшаяся старушка, суетливо открыла двери, поставила на стол самовар и удалилась в глубину комнат, к себе.

В комнате-гостиной было опрятно, но ощущалось пренебрежение к мелочам: стол, покрытый белой скатертью, старый диван, полка с книгами, и на стене портрет маслом – гордой моей Беатриче, написанный каким-то поклонником.

Я обнимал её на диване, и щемило сердце, словно больше не увижу.

Она говорила тихо, как будто исповедовалась:

– Многие объяснялись в любви, но всё не то.