Разбитые Очаги

Среди тряпок, обломков костей и пустых бутылок попадалось и дерево: выбеленные солнцем и ветрами доски, бревна и просто ветки. Многие из них так и оставались болтаться в волнах, но иные выбрасывало далеко на берег. Там древесина просыхала и вполне годилась для разведения костра.

Шипаська постепенно выздоравливал. Все меньше времени сидел и лежал, все резвее носился по берегу и в целом выглядел день ото дня веселей.

Я же все больше мрачнел.

Я не мог сказать наверняка, сколько времени прошло с момента последнего разговора с Допианом, но по моим прикидкам выходило не меньше двенадцати дней.

Все это время кольцо молчало. Значило ли это, что со стариком случилось что-то плохое? Вполне возможно. Он, конечно, говорил, что в случае его смерти я получу какое-то сообщение, но все же…

Когда несилиск достаточно окреп, я вернулся в седло. Шипаська, отвыкший от наездника и разленившийся за время простоя, поначалу возмущался, но вскоре смирился с судьбой. Я не особенно подгонял несилиска, и все равно за день мы проехали больше, чем смогли бы пройти пешком за все проведенное на берегу время.

А следующим утром мы наткнулись на деревню.

Кое-как слепленные из выброшенного на берег хлама хижины выглядели откровенно убого, а их обитатели были угрюмы и молчаливы. Они провожали меня колючими взглядами из-под насупленных бровей, не пытаясь ни выяснить, кто я такой, ни хотя бы поздороваться — просто ждали, пока чужак уйдет. Так пережидают стихию: спокойно, но готовясь к худшему. На случай, если дождь перейдет в потоп, а снегопад обратиться метелью.

Я сразу понял, что за публика обитает в этом унылом месте. Изуродованные травмами и мутациями тела, каторжные татуировки, следы срамных болезней на лицах… Отбросы. Отщепенцы и изгои. Большинство принадлежало к людской породе, но встречались и великаны, и меметхи, и даже парочка джайнов. Последние прятали тела под плотными одеяниями, но я опознал их по фигуре и манере двигаться.

Еще одного джайна я встретил, когда ветхие хижины уже остались позади и почти скрылись за горизонтом.

Он сидел на корточках у воды и задумчиво водил прутиком по камням. Услышав тяжелую поступь химеры, он обернулся и пару секунд с любопытством изучал меня, а потом вдруг спросил:

— Хочешь воды?

Голос у него оказался таким же певучим и переливчатым, как у Лайса и его воинов, но каким-то надтреснутым. Это, а также морщины и совсем уж воздушный и бесцветный пух на голове наводили на мысль, что джайн очень стар.